Мы были мальчишками - Юрий Владимирович Пермяков

безрадостном и равнодушном, как и вся его согнутая в три погибели черная помятая фигура.

За высоким дощатым забором, справа от нас в саду, гремит цепью овчарка, иногда она тонко скулит и хрипло взлаивает. Собаке, видно, тоже жарко и скучно. Я смотрю на зеленые кроны яблонь, на сухую серую жердь колодезного журавля с веревкой на конце, выглядывающие из-за забора. Листья на деревьях пожухли, обвисли, как вареные, и открыли притаившиеся в них яблоки — еще зеленые и, должно быть, кислые до судороги в челюстях. С каким удовольствием я раскусил бы одно из них!

Мне надоело молчать и смотреть на скучную возню Арика с неподатливыми дубовыми и березовыми чурбаками, и поэтому, неожиданно для себя, я спрашиваю Пызю:

— Михал Семеныч, а сколько вам лет?

Пызя молчит какое-то время, жует губами, и сипит почему-то весело:

— Мне-та? Хе-хе… Много, мальчик… Шестьдесят девок…

Я обалдело смотрю на старика.

— Девок? Почему девок? — И вдруг догадываюсь: — Шестьдесят девять!.. Много.

— А ты ничего, сообразительный, — сипло тянет Пызя и насыпает себе на ладонь зеленую табачную пыль. — Даже дрова колоть умеешь… А энтот… — Он пренебрежительно шевелит указательным пальцем в сторону Арика. — Не могет… Бесполезный человечишка…

— Научится, — обижаясь за Арика, отвечаю я. — Не сразу все дается…

— По годам его, должон уметь. Опоздал, а в жизни ни в чем опаздывать нельзя — каждому овощу свой срок положен… Вон, гляди, он здоровше тебя, и руки у него длиннее, а сообразиловки нисколько нету… Потому и не слушается его топор, и дрова стали такими сердитыми, не поддаются… Ну вот, вот, скажи, зачем он ставит полено у дровосека, придерживает его ногой? Оттяпает себе лапу — плакать будет, больно, то да се… — И неожиданно со злостью, непонятной мне, заканчивает: — А оттяпать надо, чтобы умней был… А-а! Шти! Шти!..

И не успел Пызя чихнуть трижды, как Арик неожиданно охнул, отбросил топор, и, склонившись, схватился обеими руками за ногу. Я вскочил и замер. Исполнение пожелания Пызи было настолько немедленным и жестоким, что в голову невольно приходил дикий вопрос: «Не колдун ли этот старый хрыч?»

Арик сидит на дровосеке и держится за ногу. Между пальцами его рук бьет алый ключ. Лицо у моего товарища, до этого смуглое, сделалось каким-то желто-зеленым, в коричневых глазах — боль, страх и непонимание того, что случилось.

— Шти!.. Шти!..

— Хватит чихать! — с остервенением ору я на Пызю. — Не видишь, что ли, Арик ногу разрубил?

Никакого впечатления. Белесые глаза старика равнодушно глянули из-под бровей на меня, на Арика и — спрятались. Неторопливо закручивая колпачок на масленке, Пызя медленно покачал своей большой серой головой и неразборчиво засипел:

— Нехорошо так кричать, мальчик. Нервы пригодятся — жизнь велика и тяжела…

Не дослушав, я бросаюсь к Арику. Что делать? Арька так располосовал себе ногу, что кровь хлещет ручьем — не остановить. Весь дровосек в темно-вишневых блестящих подтёках… Ну что же делать? Я шарю зачем-то по своим карманам и ничего не нахожу в них. Оглядываюсь ошалело по сторонам. В глаза бросается бельевая веревка, протянутая от забора к забору. Хватаю топор, на сверкающем лезвии которого уже успели подсохнуть рубиновые капли крови, и бросаюсь к веревке. Взмах, другой — и в руках шнур длиной в метр. Я крепко перетягиваю Арькину ногу и, подсунув под шнур палочку, начинаю закручивать. Шнурок врезался в бледную кожу ноги, кровь из раны течет медленней… Оглядываюсь, с недоумением смотрю на то место, где несколько минут назад сидел Пызя. Его нет — скрылся незаметно и бесшумно, как тень. Когда успел?

8

Этот день полон горестных неожиданностей. Не успел я проводить маму на работу, как появился Валька Шпик. На щекастом лице его — таинственная пасмурность. Валька не смотрит на меня и молчит, хотя видно, что говорить ему хочется невыносимо, но почему-то и страшно.

— Садись вон на табуретку, — говорю ему. — Я сейчас… Только посуду помою… — Потом не выдерживаю, спрашиваю: — Ну что там у тебя?

Шпик не отвечает, воротит свою круглую, щекастую физиономию в сторону.

— Чего молчишь? Тебя спрашивают… И вообще, знаешь, ты сегодня какой-то не такой… Тебя что, отлупил кто-нибудь?

— Не-е, — крутит он головой.

— Окошко расколотил у кого?

— Не-е…

— Все ясно… Тебе кирпичом по башке заехали, и ты разучился говорить по-человечески. Мекаешь, как тот козел… Ну и правильно сделали, что заехали… — Это моя месть за насмешку, но Валька не понимает. Он смотрит на меня, и на его глазах я замечаю слезы. Этого еще не хватало!

— Ну что ты на самом деле?.. Вот чудак, осталось только зареветь…

Валька пыхтит, ерзает на табурете, словно на гвоздь сел, и наконец выдавливает:

— Дядя Вася с фронта приехал.

В груди у меня что-то замерло, а потом вдруг ворохнулось — горячее и радостное.

— Постников?! — недоверчиво кричу я. — Так чего же ты молчал! Пойдем скорей к нему.

Валька опять крутит головой и опять отворачивается к стенке. Еле слышно шепчет:

— Он без ног…

— Что? Без ног? А как же он…

Все перемешалось у меня в голове. Дядя Вася Постников, первый друг мальчишек, затейник всех наших игр, непревзойденный бегун, неутомимый и азартнейший любитель лапты, клёка, городков! Дядя Вася и вдруг… без ног. Я не могу представить себе это, сколько ни стараюсь. В памяти всплывают совсем-совсем другие картины.

…Только-только над городом промчался летний ливень — озорной, полноводный, шумный. С очистившегося неба, по которому еще плывет темная дымка от бывших туч, летят мелкие брызги. Семицветной аркой опрокинулась над землей радуга. Опять светит солнце, лужи сверкают расплавленным серебром — аж смотреть на них больно; воздух, промытый дождем, чист и прозрачен, и запах у него какой-то особенный, будто где-то рядом разрезали арбуз, минуту назад сорванный с грядки.

Мы рядком стоим у карниза дома и соревнуемся: кто больше поймает ртом капель, летящих с крыши. Поймать трудно, потому что дом двухэтажный и легкий ветерок то и дело меняет полет капли. Но что особенно интересно: глядя вверх, ты отлично видишь эту каплю, сверкающую, вобравшую в себя солнце со всеми его лучами, небо с плывущими по небу облаками. Вот она скопилась на краешке крыши, помедлила, тяжелея, и ринулась вниз. Летит, сверкает, стремительно увеличиваясь в размерах, тугая, холодная и тяжелая, как ртутный шарик… Лови! Нет, промазал, хотя и раскрыл рот шире некуда. Шарик шлепает тебя по лбу и разлетается на сотню мелких брызг. Ты визжишь от восторга и непонятного ощущения счастья, торопливо отираешь ладошкой мокрое лицо и ждешь нового полета ртутного шарика. И каким гордым ты себя чувствуешь, когда капля