Ян Рыска - Анечка из первого «А» и другие

Так что на собрании в школе есть о чем поговорить!

Почти все родители пришли на собрание.

На партах были разложены тетради и рисунки. На учительском столе стояла ваза с цветущим вереском.

Красные розы, которыми класс встречал детей первого сентября, уже давно отцвели. Было начало ноября.

Родители входили в класс один за другим. Учительница была знакома пока лишь с немногими. Она стала у своего стола и с каждым приветливо здоровалась.

Входящий называл свое имя:

- Калина... Отец Енды Калины.

- Очень рада. Проходите к окну, садитесь за вторую парту.

Калина пытается сесть за маленькую парту. Удастся ли ему это сделать? Он наклоняется, сгибает ноги, втискивается на сиденье. Наконец усаживается. Все в порядке. Может даже выпрямиться. Только чтобы встать, опять нужно время. Если бы он вдруг встал, то вся парта повисла бы на нем.

Встать, чтобы не сломать парту, он должен в два или даже три приема, то есть медленно и осторожно.

За Калиной за третью парту сел Чейка. Затем пришел Кагоун и сел за первую парту у учительского стола. Потом вошла Шлехтова. Она тоже села за первую парту, только в среднем ряду. К ней уже никто не сядет, потому что Павел Шлехта сидит на парте один с первого дня, с того дня, когда он столкнул с парты Анечку.

Сегодня всем все станет ясно, все всплывет на поверхность, и тайное станет явным.

Класс уже почти полный. Учительница читает фамилии учеников, и с мест отзываются: «Здесь!.. Здесь!»

Только при имени Ольды Воячека не отзывается никто. У него не пришли ни папа, ни мама. Никто не отозвался и на имя Лиды Стршибрной. Но когда учительница перечислила всех, дверь поспешно отворилась и появилась пани Стршибрна.

Она опоздала на пятнадцать минут так же, как опаздывала ее Лидушка. Наверное, этому она научилась у своей дочки. Она поспешно подошла к столу, протопав каблучками, красиво поклонилась, сказала:

- Стршибрна.

Учительница указала ей место на первой парте рядом с Кагоуном. Скажет ли она ей что-нибудь? Поругает ли ее? Лиду она всегда ругала, когда та опаздывала. Но пани Стршибрну она ругать не стала.

Кагоун листал тетрадь Руды по чистописанию. На третьей странице была огромная клякса.

- Я покажу этому безобразнику! - не удержался отец Руды и даже вскочил.

Папы и мамы оторвались от своих тетрадей. Кто-то хихикнул. Учительница сказала:

- Успокойтесь, товарищ Кагоун. Разве вы сами никогда не ставили клякс?

Кагоун снова сел. Это у него получилось легко, потому что был он небольшого роста, быстрый, подвижный, такой же как Руда. Даже парта не была для него маленькой. Он взял портфель, который висел у него на железном крючке сбоку парты, и достал оттуда зеленую записную книжечку. Что-то записал в нее, по-видимому о кляксе, и снова повесил портфель на крючок.

Вот это был портфель! Еще больше, чем ранец Руды.

Интересно, у родителей тоже будет перемена? Если будет, то стоит понаблюдать за отцом Руды Кагоуна. Вы знаете, что делал Руда, когда была перемена и когда учительница не видела его проказ?

Вообще папы и мамы очень походили на своих сыновей и дочерей. Только они старше и умнее. Конечно, намного умнее, потому что когда был перерыв, то отцу Руды даже не пришла в голову мысль копаться в своем портфеле.

Во время перерыва - может быть, это вовсе и не был перерыв -учительница ходила по классу и с каждым говорила о его ребенке.

- Вы пишите с ним дома, - советовала учительница, - надо, чтобы у него в руке появилась твердость.

Другому она рекомендовала, чтобы его дочка читала дома вслух, потому что у нее плохое произношение.

- Ваш сын пусть рисует на большом листе бумаги, чтобы чувствовался размах. А то он делает рисунки где-то в самом уголке альбома. Дома у него маленькие и вообще все предметы маленькие, как блошки, хоть в микроскоп их рассматривай.

- Боже мой, как пишет наш сын в школе! - ужасалась пани Шлехтова, когда учительница подошла к первой парте в среднем ряду. - А дома! Если бы вы видели, уважаемая товарищ Новакова, как он чудесно пишет дома! Это каллиграфия, буковка к буковке. Я бы так не сумела... Вероятно, тут кто-то ему мешает, кто-то толкает его. Не иначе, у него какой-то беспокойный сосед.

- Нет, пани Шлехтова, Павел сидит один, - ответила учительница и направилась дальше по классу.

- Вы уже примирились с кляксой? - спросила она Кагоуна.

Кагоун ответил, что погорячился. Учительница сказала ему, что Руде в классе следовало бы вести себя поспокойнее. А вообще-то он хороший мальчик.

- Почему у вас такое хмурое лицо, пан Чейка? Вам не нравится, как Анечка пишет и рисует?

Лицо Чейки прояснилось. Он сказал, что не хмурится, что у него всегда такое выражение лица и что ему интересно, внимательна ли Анечка на уроках и вообще как она себя ведет.

- Она внимательна, прилежна, хорошо работает. Но ей следовало бы быть более смелой и решительной. Она кажется иногда какой-то запуганной, робкой. Может неожиданно расплакаться. Не слишком ли вы строги с ней дома?

Чейка пожал плечами. Учительница обратилась к Калине:

- Енда Калина. Я довольна им. Это смелый, жизнерадостный мальчик. Он хорошо учится.

Чейка слушал учительницу, а из головы не выходили слова: «Енда смелый, жизнерадостный мальчик, а Анечка запуганная, каждую минуту готова расплакаться... Не слишком ли вы строги с ней дома?»

- Лидушка Стршибрна... - обратилась учительница к следующей маме. - Мне нравится ваша дочка, только она довольно часто опаздывает на уроки и без конца болтает. Очень трудно ее унять. Вы должны помочь ей исправить эти недостатки, иначе потом это будет ей очень мешать.

- Нам надо обеим исправиться, - искренне призналась пани Стршибрна. Она взглянула на учительницу, и та ей дружески улыбнулась.

Затем учительница снова обратилась ко всем родителям:

- Наши дети должны взаимно помогать друг другу. Нельзя, чтобы один обижал другого. Наш класс должен быть дружный.

На этом собрание закончилось.

- Мне хотелось бы поговорить еще с пани Шлехтовой и паном Чейкой, - сказала учительница и попросила их на минутку задержаться.

Когда все родители покинули класс, она обратилась к ним спокойным голосом:

- Не беспокойтесь, ничего особенного... Мне просто хотелось бы, чтобы ваши дети подружились. Это помогло бы обоим, особенно Павлу.

Она рассказала им все, начиная с первого дня: о том, как Павел столкнул с парты Анечку, как он не получил корзиночку с фруктами, как он пожаловался на Анечку, что она испортила в доме стенку.

- Пани Шлехтова, относитесь, пожалуйста, немного строже к Павлу. А вы, пан Чейка, не ругайте Анечку. При случае поддержите ее и похвалите.

Потом она подала обоим руку, сказала, что была рада с ними познакомиться, и осталась в классе одна.

От двери она подошла к столу и опустилась на стул. Чувствовала, что устала. Ведь сколько ей пришлось говорить сегодня!

И все должны были ее понимать: и папы и мамы, и мальчики и девочки.

- Товарищ Новакова, вы остались последние, - раздался голос в коридоре. - Пора гасить свет!

Это был школьный сторож.

Он тоже ждал, когда закончится работа, чтобы можно было спокойно направиться домой, отдохнуть и лечь спать.

О том, как папа смотрел в темноту, как потом папа и мама о чем-то договорились и как у Анечки сгорела свечка

Чейка вернулся домой молчаливым. Он сел на кухне к окну и уставился в темноту. Над гаражами слабо светила лампочка, двор был пуст.

«Что-то плохое сказали ему про Анечку», - промелькнуло в голове мамы. Она отложила шитье и с беспокойством стала ждать, что скажет папа.

Но папа молчал. Сидел молчал, смотрел в темноту, словно именно теперь, поздним вечером, он мог увидеть там что-то интересное.

- Что ты уставился в закрытое окно? - не вытерпела мама папиного молчания.

- А почему мне не сидеть и не смотреть? - вопросом на вопрос ответил папа.

- Лучше расскажи, что было на собрании, - настаивала мама. - Когда Анечка пошла спать, она была похожа на испуганного зайчонка. А когда заснула, то даже вскрикивала во сне. Наверное, боялась, что скажут в школе.

Это отца смягчило.

- Ничего плохого не говорили, - покачал он головой. И голос у него вдруг сорвался. - А вот мне досталось. Конечно, мне. Учительница сказала, что Анечка выглядит в школе запуганной, робкой; чуть что - плачет. Не иначе как мы относимся к ней слишком строго...

И он снова уставился в окно. Теперь перед ним была уже кромешная тьма, потому что во дворе погасили свет.

Мама снова взялась за шитье. Только теперь она каждую минуту поднимала голову и наблюдала, как ведет себя папа.

«Он спокойно сидит и смотрит в окно. Очень мило! А надо что-то делать. Надо подумать, действительно ли строги мы с Анечкой или нет?» - размышляла она.