Александр Волков - Путешественники в третье тысячелетие

— Скидавай все живо! Не разговаривай! — приказал Васька и отдал мне свою куртку и штаны.

Сам, кое-как натянув мои выжатые штаны, он побежал искать доску — положить ее на снег.

— Грейся на солнышке! — крикнул он мне.

Я очень обрадовался, что Васька не думает оставить здесь Кубрю. Мне стало легко и спокойно, и даже солнце как будто начало греть сильнее. Наконец появился Васька с доской.

Доску мы пропихнули к сенному островку, и щенок промчался по ней с веселым лаем.

Потом мы пошли к деду Филимону, обсушились на теплой печке и как ни в чем не бывало разошлись по домам.

Так были спасены от гибели двое: Кубря и я. Вот что значит иметь хорошего друга!

Только бы мама ничего не узнала!

Глава восьмая. Случай на уроке русского языка (из дневника Гриши Челнокова)

23 марта. Я давно собирался написать поподробнее про нашего классного руководителя Ивана Фомича.

Когда мы перешли в пятый класс, то, по правде говоря, побаивались Ивана Фомича. Он седой, старый, ему уже лет под пятьдесят. У него нет левой ноги — потерял на войне. Нас сначала напугала его требовательность и строгость. Но потом мы увидели, что он совсем не такой строгий, как кажется.

Для Ивана Фомича школа — все. Его семья погибла во время оккупации. Он почти все время проводит в школе, здесь готовится к урокам, проверяет тетрадки, читает. Только поздним вечером, когда гаснет огонь в окне учительской, мы знаем, что Иван Фомич ушел домой.

Убедились мы, что Иван Фомич очень справедливый, любимчиков у него нет. Если пятерку поставит, то заслуженную, но и за двойки обижаться не приходится — их получаешь за дело. А двойки у Ивана Фомича получать очень неприятно: он так огорчается, что тебе становится стыдно. И только крайность, вроде интересной футбольной игры, заставит пойти на русский язык с невыученным уроком…

Мы полюбили Ивана Фомича и за него, как говорится, готовы в огонь и в воду.

Сегодня на его уроке произошел такой случай. Мы занимались разбором предложений, и Васька Таратута стоял у доски, как вдруг дверь скрипнула и показалась голова нянечки Агафьи Васильевны.

— Иван Фомич, — сказала нянечка громким шепотом, — там книги для библиотеки привезли, и шофер не хочет дожидаться переменки.

Иван Фомич поморщился: он не любит отрываться от урока. Но делать было нечего.

— Челноков, Зенкова, идемте со мной. А остальные занимайтесь разбором самостоятельно, да не шумите, не мешайте другим классам.

Мы отсутствовали минут семь-восемь, а когда вернулись в класс, Васька Таратута возле классной доски ходил на руках, а все прочие глазели на него и ужасно хохотали.

Физиономия у Васьки налилась кровью и была красная, как бурак, а рыжие волосы растрепались. Увидев учителя, Васька испугался, хотел встать, но рука у него подвернулась, и он грохнулся об пол, да так, что гул пошел. Он, наверное, здорово ушибся, так как лицо у него скривилось от боли, и поэтому Иван Фомич наказывать его не стал, а только насмешливо молвил:

— Сама себя раба бьет, коли нечисто жнет!

Васька сконфузился, поскорее пошел на место и постарался так сесть за парту, чтобы его не было видно, но так как он высокий и плотный, то это у него не получилось.

После уроков Анка Зенкова сказала:

— Отряд останется на внеочередной сбор!

Васька Таратута понял, что это его будут обсуждать, и хотел удрать, но все, словно сговорились, посмотрели на него, и Ваське стало стыдно. Он притворился, будто ничего такого не думал, и плюхнулся на парту.

Анка послала меня разыскать отрядного вожатого Леню Чарухина и сказать ему про наш сбор и по какому он будет случаю.

Но в девятом классе уроки еще не кончились, и Леня сказал, чтобы мы сами решали, а потом рассказали ему. Когда Васька услыхал, что вожатый не придет, он сразу повеселел, потому что Леня очень строгий и за проступки от него здорово попадает.

Члены совета отряда сели за учительский стол: Анка Зенкова, Гаранька Шумсков из первого звена и я. Мне Анка сказала:

— Записывай прения, потом сделаешь статью для стенгазеты.

Я начал отказываться, но Анка так посмотрела на меня, что я молча кивнул головой и поспешил достать карандаш и бумагу.

Удивительные глаза у этой Анки: как посмотрит на тебя, то сразу припомнишь все свои грехи, и, если даже они никому не известны, кажется, что Анка все равно про них знает: И она очень справедливая: зря не придирается, но если за дело, то будьте спокойны, пропесочит как следует. Первый проступок она прощает, если дашь слово, что исправишься; зато тех, кто обманет, Анка просто презирает, потому что пионер-ленинец обязан держать свое слово. А это не очень-то приятно, когда тебя презирает такая девчонка, как Анка Зенкова.

— Таратута, выйди сюда! — сказала Анка.

Васька, поеживаясь, выбрался из-за парты и встал перед классом.

— Объясните, товарищ Таратута, почему вы нарушили дисциплину на уроке?

Совсем скверно, когда Анка переходит на «вы». Васька это знал хорошо и начал жалобно оправдываться:

— Я только и прошел один разок взад-вперед… Я собирался на место, а тут как раз Иван Фомич… Разве я знал, что он так скоро вернется?..

— Ты ври, да знай меру, — не вытерпел Гаранька Шумсков. — Какой там разок, когда ты нас минут пять смешил!

— Ах, вот как, оказывается! А где же были вы, товарищ Шумсков, член совета отряда, — обрушилась на него Анка, — и староста пятого класса? Видимо, вы не отвечаете за порядок в классе?

Кое-кто за партами фыркнул — уж очень забавно показалось, как Анкин гнев перешел на Шумскова. Гаранька покраснел так, что уши сделались пунцовыми, и он забормотал:

— Да я… да он… уж очень смешно было…

— И с таким отношением к делу мы еще решились вызвать на соревнование по дисциплине и успеваемости шестой класс? — возмущалась Анка.

Тут выступил Сенька Ращупкин. Он принял часть вины на себя, потому что он звеньевой и должен был одернуть Ваську, а он тоже увлекся его акробатикой и забыл про свою обязанность. Он даже вписал себе замечание в свою книжечку звеньевого. Этой книжечкой Сенька известен во всей школе.

Там у него схема пионерской цепочки звена. Он записывает, кому даны пионерские поручения и кто их как выполнил.

И много-много еще всяких вещей в Сенькиной книжке: нормы на значок БГТО и что надо класть в уху (это он выписал из поваренной книги), номера рыболовных крючков и хронологическая таблица по древней истории, азбука Морзе и список футбольных команд, выступающих на первенство страны… Словом, всего не перечтешь, что там есть у Сеньки.

Но я отвлекся в сторону и позабыл про обсуждение Васькиного поступка.

Ваське Таратуте стало жалко товарищей, которых он подвел, и он заявил, что виноват он один, ему и отвечать.

Тут вдруг встал Алик Марголин и попросил слова. Мы все удивились, потому что Алик неактивный и никогда не выступает на сборах.

Алик сказал так:

— Я не согласен с выступлением Таратуты. Выходит, каждый живет сам по себе и сам за себя отвечает! Значит, мы неорганизованные? А зачем же мы тогда называем себя членами пионерской организации имени Ленина? Один будет безобразничать, а другие бесследно (Алик, наверное, хотел сказать «безучастно», но от волнения ошибся) проходить мимо?

Вот так Алик! Робкий, а как хорошо сказал! Мы все ему захлопали, а потом он, сконфузившись от аплодисментов, добавил:

— Я думаю, надо всему активу сделать замечание, а Таратуту предупредить, чтобы это было в последний раз.

Выступали и другие ребята. Все они присоединились к выступлению Алика.

Так прошел этот сбор.

Глава девятая. «Большой шагающий»

Весна наделала много хлопот строителям канала. Несколько дней не появлялся в Больше-Соленовской Бурак. Анна Максимовна, Арся и Гриша очень беспокоились, думали, что он заболел.

Как-то днем, измученный, уставший, приехал Анатолий в станицу. Он рассказал про бедствия, которые натворила на канале весенняя вода.

Снег таял с удивительной быстротой, мутные потоки неслись в котлованы шлюзов, в почти готовые участки канала и затопляли их до краев. Насосы захлебывались и не успевали откачивать воду — для них не хватало электроэнергии.

Дороги превратились в грязевые реки, и грузовики стали. Только мощные гусеничные тракторы могли двигаться по ним.

Но земляные работы не прекращались. «Большой шагающий» работал бесперебойно.

Но вот почва под ним раскисла, и оператор, управлявший экскаватором, заметил, что громада экскаватора сползала с каждым оборотом все ближе и ближе к выемке канала.

Создалось очень опасное положение. Если бы экскаватор рухнул в канал, получился бы многомесячный простой. На строительстве не было такого мощного крана, чтобы поднять «Большой шагающий», пришлось бы разбирать и собирать его снова, а это работа на полгода.