Петр Капица - Мальчишки-ежики

Ромка сочинял это стихотворение, стараясь написать не хуже других поэтов. Но вопрос, видно, задан неспроста, и он на всякий случай решил схитрить.

— Дурачась, на рыбалке сочинял.

— Как издевка стих имеет право на существование, а если бы ты сказал, что написал всерьез, то я снял бы с тебя брючишки и всыпал бы при всех. Почитай-ка вслух.

Громачев, краснея и смущаясь, принялся читать:

Край ты мой болотный,Край ты озерной.Рос я беззаботным,Неслух озорной.Вмиг все изменилось:Скрылся солнца круг,Хмарью озеро покрылось,Загрустил я вдруг.Закручинился в тиши,Стал как сыч смурным.И не радуют ерши,Ни костровый дым.

Смеха стихотворение не вызвало. Но сразу с разных мест вверх потянулись руки. Почти все желали высказаться.

Выступающие двояко разбирали прочитанное произведение: если оно сочинено всерьез, то не всюду выдержан размер, начало похоже на строки некоторых есенинских стихотворений, а середина почти частушечная. Если же сочинена пародия, то в ней не хватает остроты. Неизвестно, кого автор высмеивает. Он просто идет по легкому пути. Пародии пишутся злей и остроумней…

В общем, наговорили столько, что Ромка сидел с горящими ушами и дал себе зарок больше не читать стихов среди поэтов. Ярвич, видно, понял его состояние, потому что в заключение заговорил с улыбкой:

— Раздраконили вы нашего Грома в пух и прах. Растерзать своего друга поэта вы всегда горазды. Но я ваши выступления воспринял как самокритику — удары по собственным стишатам. Я умышленно выбрал «Край ты мой болотный». В нем типические огрехи ваших стихотворений, которых у меня накопилось множество. Жаль, что некоторые из вас свои творения оценивают высоким баллом, а чужие — самым низким. А должен сказать, что у Грома я все же уловил искру божью. Он хоть и неопытный, но творец. А это не всякому дано. Я прочту из тетрадки эпиграмму: «Цирпила с Янном — без изъяна, а без Янна — обезьяна». Ведь ловко найдено? Или вот шуточная стишина:

Щука плыла трепеща,Увидала вдруг леща…Трепыхнула трепещомИ погналась за лещом…

Ярвич поглядел на присутствующих и, приметив на их лицах невольные улыбки, добавил:

— На первый взгляд — пустяковина. А в ней есть поиск. И даже, можно сказать, бесстрашие. Автор не дрогнул перед неожиданно родившимся «трепещом». Ввел новое слово — и оно у него заиграло…

Трудно было понять, иронизирует ли Ярвич или говорит всерьез, но Ромка воспрял духом, он уже не чувствовал себя раздетым догола и поверженным.

Чтобы не вызвать лишних разговоров, в обеденный перерыв Ромка договорился с Ниной встретиться не на лестничной площадке общежития, а на Мойке, против дома Мари.

Он пришел к чугунной решетке набережной минут на десять раньше ее. Замерзшая речка была захламлена грудами грязного снега, который дворники сбрасывали за парапет. Стоять здесь было скучно.

Нина прибежала запыхавшаяся.

— Прости, — попросила она. — Я ведь шла пешком. Не оказалось мелочи на трамвай.

— А крупные дома на рояле забыла, — насмешливо вставил Ромка. Он ведь тоже не имел денег на трамвай. До моста проехал на подножке, а по набережной шагал пешком.

Набравшись духу, они поднялись по лестнице на седьмой этаж и робко нажали кнопку звонка. Дверь открыла Елизавета Викторовна. Сергея Евгеньевича не было дома, но старушка приветливо приняла гостей: зажгла свет в прихожей, чтобы они разделись, затем провела в комнату сына и сказала:

— Если от торшера света мало, включите настольную лампу. Чернила, перья, бумага — все здесь на столе. Располагайтесь и работайте. А я вам потом чайку принесу.

Освоясь, Нина вытащила из сумки несколько листков и стала читать свои черновые наброски. Характеры и повадки обществоведа и литератора она объединила, сделала рассеянного преподавателя, очень похожего на обоих.

Сценка Ромке показалась вяловатой, но он похвалил Нину за смелость обобщения и тут же предложил:

— Давай добавим еще одного преподавателя, похожего на нашего физика. Пусть первый уходит за журналом, а в класс тут же заглядывает второй и спрашивает: «Не у вас ли я сегодня?» Озорники обрадованно закричат: «У нас, у нас!» Физик входит в класс и спрашивает: «На чем мы остановились в прошлый раз?» — «О том, как вы махновцев обдурачили», — отвечает впередисидящий. «Но это не мой предмет. Я спрашиваю: что мы проходили по плану?» — «Не знаем, — хором отвечают ученики, — лучше расскажите: как вы голышом в плен попали?» — «Что вы, что вы!» — машет руками преподаватель. В ответ поднимаются писк, вой, мяуканье, стук, топот. Преподаватель в панике бросается к двери, выглядывает: нет ли в коридоре грозного завуча? Затем умоляет… «Тише… ну, не шумите так. Я согласен… Расскажу, только помолчите!» Тут появляется первый с другим журналом. Идет дурашливый разговор между преподавателями, в котором выясняется, что они не знают учеников в лицо и не уверены, в тот ли попали класс.

Нине добавка понравилась. Вместе они стали сочинять и записывать всю сцену. Получилось смешно. Когда пришел Сергей Евгеньевич, они прочли ему уже готовый номер.

— Это конечно в стиле народных представлений… Забавно… Но какая карикатура на наших преподавателей. Они же мне голову оторвут!

— Вы же в прошлый раз убеждали нас запастись мужеством, — напомнил Ромка. — Про мастеров я еще хлеще напишу. Отступать уже поздно.

— Все же я вынужден буду показать Александру Маврикиевичу. Он человек вдумчивый и в педагогике — дока. Что-нибудь дельное подскажет.

— А мы его воспринимаем по иному. Он для нас самый свирепый. Не зря его «Сивучем» прозвали, — вставил Ромка. — Я бы завучу не показывал.

— Вы конечно наблюдательные. Всякую мелочь за нашим братом примечаете, но Александринского не разгадали. Свирепость у него показная. В душе же он человек мягкий, даже скорей сентиментальный. Люди, которые любят музыку, не могут быть плохими. А он целые вечера за пианино просиживает, на концертах в филармонии пропадает…

Ромка с Ниной опять поздно вернулись в общежитие. Как и в первый раз, поднявшись наверх, Шумова попросила согреть озябшие руки.

Несколько минут они молчали в напряженной тишине, словно вслушивались в биение сердец.

— Я вся остыла, — шепотом сказала Нина и расстегнула шубку.

Ромка привлек ее к себе. Тесно прижавшись друг к другу, они стояли не шевелясь, ощущая блаженное состояние от того, что тепло одного переходит к другому.

Нине в жизни так мало перепадало ласки и нежности, что столь малая близость вызвала желание расплакаться. Но девушка сдержалась, не позволила себе распускаться.

— Все! Согрелась, — сказала она и, оттолкнув Ромку, убежала.

Сатириков бьют

— Мы еще одного энтузиаста живой газеты обрели, — сказал на следующей встрече Сергей Евгеньевич. — Завуч прочитал наш материал и загорелся. Сам предложил сопровождающую музыку подобрать. Аккомпанировать берется и на репетиции ходить. Вот вам и свирепый.

— А как насчет сцены с преподавателями, не рассердился?

— Наоборот. Он сторонник более резкой постановки вопроса. Пусть, говорит, панибратствующим и равнодушным стыдно станет. Посоветовал острую сатиру веселыми бытовыми сценками прослоить, с песнями и танцами.

— Может, «колун» и обжорку в дни получки изобразить? — предложил Ромка.

— Ой, верно, — подхватила Нина. — Можно показать, как наши девчонки после получки на толкучку ходят, а там их торговцы облапошивают. У модных туфелек после первого дождика картонные подметки отстают, а платья так садятся, что становятся похожими на детские распашонки. Если покажем утрированно — со смеху умрут!

Постепенно сложился, весь номер живой газеты. Начались репетиции, на которые посторонние не допускались. Всех участников Сергей Евгеньевич предупредил, чтобы прежде времени никому не рассказывали о содержании сцен.

Но разве тайну долго сохранишь? Кто-то по строжайшему секрету рассказал подружке или другу, а те с таким же предупреждением — своим закадычным друзьям, да еще с собственными добавлениями и комментариями.

В цеху некоторые ребята стали сторониться Ромки. А Лапышев подошел к верстаку и в лоб спросил:

— Ты никак меня собираешься продернуть, драчуном показать?

— Вранье, — ответил Ромка. — Не тебя, а дурацкие дуэли на футбольном поле. Заходи на репетицию, увидишь.

— Если от меня нет тайн, — то приду с удовольствием, — ответил Лапышев.

Он пришел на репетицию, прослушал текст и так загорелся, что взялся исполнять роль фезеушного купца Калашникова.

Но Юра был парнем толковым, обладающим чувством юмора. Хуже обстояло дело с другими. Ромка нашел в кармане спецовки записку, написанную печатными буквами: