Эдуард Шим - Рассказы прошлого лета

— Н-да, — говорит Петя. — Каюк табаку, пропали денежки…

Нарастает кипящий гул — мы въехали под деревья. Хлестко стегают по кабине мокрые ветки. Я отворачиваюсь, ставлю торчком воротник.

Сонная одурь у меня прошла, в голове свежо, ясно. И я вдруг задумываюсь над тем, как любопытно все складывается.

Вот спали спокойно десятки людей, видели сны, далеки были в мыслях и от казармы, и от этой ночи. Но раздалось короткое слово, и люди уже одеты, вскочили в машину, едут куда-то сквозь тьму, ветер, дождь… Им это привычно: позвала служба.

Но и для меня, оказывается, это стало привычным. Вот еду и не удивляюсь, будто всю жизнь поднимался ночами по тревоге…

Неисповедимы пути солдатские.

Говорят, что нет уже в армии таких подразделений, каким был наш инженерный батальон. А жаль, честное слово. Пригодился бы многим.

Попал я в него неожиданно.

Инжбатовский писарь, отслужив положенный срок, увольнялся в запас. Взамен понадобился грамотный человек; в штабах тренькнули телефоны, был отдан приказ — и меня, вчерашнего новобранца, послали на новое место.

Я еще не стоптал первой пары сапог, гимнастерка на мне топорщилась как накрахмаленная, и, снимая головной убор, я еще по привычке ловил пальцами козырек, позабыв, что на мне пилотка, а не гражданская кепочка… Я и знать не знал, что такое инжбат.

И в первую же полночь, едва я сомкнул веки, прогремела команда: «Подъем!» — прибыл эшелон с инертными материалами. С меня стянули одеяло.

Я попробовал возмутиться: сказал, что не спал двое суток, едучи в поезде, и подняться не могу. Все напрасно. Здоровенный командир отделения Лапига стоял надо мною, как медведь на дыбках, глядел непреклонно:

— Приказано поднять всех.

И не успел я очнуться, как уже шагал в строю, с лопатой на погоне, и толстым со сна голосом подхватывал бравую песню:

За прочный мир, в последний бойЛетит стальная эскадрилья-а!

Каждому брату досталось разгружать по вагону. С непривычки я взялся за дело ретиво, через полчаса набил на руке мозоль, плюнул и сел перекуривать. Я начал понимать, что такое инжбат.

С затаенной тоской я поглядывал на состав. Он уходил во тьму длинный, нескончаемый; в молочном свете прожекторов копошились на вагонах согнутые фигурки, взмахивали лопатами…

Только на соседнем вагоне лопата была бесстыдно воткнута в гору нетронутого гравия. Там лежал, закинув руки под голову, веселый парень — рот до ушей, нос кнопкой, ангельские светлые глаза прищурены.

Парень качал ногой и беспечно посвистывал. Я невольно позавидовал ему, потом вспомнил, что где-то близко ходит сержант Лапига, и зависть моя прошла.

Парень заметил, что я курю. Скатился с вагона, стреканув тоненькими ногами, присел рядом.

— Дай бумажки, твоего табачку завернуть. А то у меня спичек нету.

Я дал. Парень затянулся, поежил плечами от ночного холодка.

— Сачкуешь? — спросил я снисходительно.

— Что ты! — оскорбился парень. — Я по инструкции.

— По какой же?

— А такой: «Ешь — потей, работай — мерзни, на ходу тихонько спи». Разве не знал?

— Нет, — сказал я. — Не доводилось.

— А еще в ефрейторы метишь.

Парень прикидывающе глянул на мой вагон. Гравия там было скинуто мало, едва прокопана верхушечка. Откровенно говоря, я не сильно опередил этого парня, хоть и не свистел.

— Я тебя ждал, — сказал парень. — Слыхал такое слово «рационализация»?

— Ага, — ответил я оскорбленно. — Слыхивал.

— Хочешь, устрою?

— Чего?

— Рационализацию.

Он вытащил из кармана моток проволоки, прикрутил один конец к черенку лопаты, а другой конец намотал на руку.

— Пошли. Влазь на вагон и тыкай!

Так я познакомился с Петей Кавунком и с его «рационализацией» — аппаратом типа «копай глубже, кидай шибче». Забравшись на вагон, я вгонял лопату в гравий, а Петя, стоя внизу, дергал ее к себе. Лопата ехала на край вагона и сама спихивала гравий под откос.

Скажи мне кто-нибудь раньше, что можно усовершенствовать такое орудие, как лопата, — я бы посмеялся. Можно выдумать шагающий экскаватор, атомный ледоход, космическую ракету. Но лопату не изменишь, она проста и гениальна, как обеденная ложка.

Так я думал, но появился Петя Кавунок с мотком проволоки, и мои убеждения потерпели крах. Мы быстро приноровились к аппарату, взяли темп. Я втыкал, Петя дергал, гравий послушно летел под откос. Не надо было нагибаться, размахивать руками, кидать… Трах — дерг! Трах — дерг!..

Оба наши вагона мы кончили разгружать утром. Мы не отстали от других солдат, даже кому-то помогли. Правда, руки у меня висели чугунные, горячие, но я был доволен и на обратном пути гордо шагал возле Пети.

А Петя не знал, что такое тщеславие. Он смотал проволоку, сунул ее опять в карман и тотчас забыл о своем аппарате.

На обратном пути петь уже не хотелось. Шли молча, нестройно шаркая сапогами по белой, пыльной дороге. Но продолжалось это недолго.

Вскоре роту догнал старшина, бравый сверхсрочник в выгоревшей фуражке и блестящих сапогах. Он скомандовал шаг на месте.

— Что за вид? — недовольно спросил старшина. — Позор! Подбородочки выше! Грудь вперед! Ать-два!..

Мы задрали подбородки и гулко забухали каблуками.

— Запевай! — приказал старшина, обращаясь почему-то ко мне.

— Не… могу…

— Запевай!

— Да не могу я!

— Как фамилия?!

— «По долинам и по-о взго-орьям…»

Я всегда стеснялся петь публично. Не раз говорили мне, что это не моя стихия. Но тут я запел. Я налился кровью и заревел таким голосом, что Петя вздрогнул и отшатнулся от меня. Не знаю, как бы я выдержал, если б не подхватили остальные солдаты.

— Ясно, — сказал старшина, прослушав первый куплет. — Отставить. Проба не удалась. Кавунок, запевай.

Не задумываясь, Петя открыл рот и затянул про стальную эскадрилью. Может, его исполнение и не поднималось до высокого художественного уровня, но по сравнению с моим оно было талантливым. И мы допели до конца эту песню.

После возвращения в казарму нам дали короткий отдых, а потом снова подняли: предстояла срочная работа на аэродроме.

Сначала мы с Петей варили смолу в черном котле на костре и этой смолой мазали опалубку для бетонных плит. А затем нас послали на камнедробилку.

Она оказалась гигантской машиной. Почему-то еще издали, только приближаясь к ней, я почувствовал робость.

Это был двухэтажный агрегат, рассчитанный на то, чтобы перемалывать целые гранитные скалы. Он содрогался от ярости, глотая камни, и пускал кверху клубы зеленой пыли. Стоя над бункером, я старался не глядеть вниз, где в стальных зубьях крошились на части пудовые валуны.

— Нажмем! — весело кричал Петя и подталкивал меня в бок.

А я не мог нажать. У меня падало сердце, и очень хотелось присесть, чтобы унять дрожь в ногах. Я попросту боялся этой машины и так и не справился с собою до конца работы.

Уже стемнело, когда после ужина мы вернулись в казарму. Я очень устал, хотелось вздремнуть. Потихоньку забравшись на койку, я прилег не раздеваясь.

Через минуту послышались грузные, размеренные шаги, и передо мной встал сержант Лапига. Я заюлил глазами, состроил сладкую улыбочку:

— Мне немножко! До отбоя долго… устал…

Только на миг промелькнуло в глазах начальства сочувствие. Потом взгляд сержанта опять стал бесстрастным; дождавшись, пока я кончу, Лапига сказал:

— Не положено.

Он считал лишними объяснения. Короткую фразу он опустил как топор. И я покорился: да, действительно не положено валяться на койках в неурочное время.

Я оправил матрас, вздохнул и побрел в комнату просветработы. Там мои товарищи проводили свободное время.

Посредине комнаты находились столы с подшивками газет. У стены возвышался щит с портретами отличников. В середине его висела фотография Пети Кавунка: рот мужественно сжат, грудь колесом, и только ангельские глаза по-прежнему светлы и безмятежны. И я снова позавидовал Пете — везет человеку, столько талантов…

Сам Петя сидел за столом и перелистывал журнал.

— В шахматы можешь? — спросил он меня.

И впервые за этот несчастливый день я воспрянул духом. Я почуял, что смогу взять реванш за все поражения. Здесь-то я себя покажу!

— Могу, — сказал я, сдерживая трепет.

— Давай!

Мы кинули жребий, расставили фигуры. Тотчас вокруг собралась толпа. Навалились на спину, сопели, над ухом, чей-то могучий, как велосипедный насос, палец повис над моей пешкой:

— Ну-ка, двинь ее сюды.

Но я напрягся. Я не обращал внимания на помехи. Очень быстро было разыграно острое начало.

— Видал? — спросил я Петю. — Королевский гамбит, это тебе не шуточки.

— Так, — сказал Петя, почесывая подбородок. — Значит, королевский?..