Евгения Яхнина - Шарло Бантар

Циничная беседа генералов открывала карты Тьера: его намерение во что бы то ни стало вызвать со стороны коммунаров ответный террор. С первых же дней версальского нападения Коммуна держала в тюрьме заложников из числа контрреволюционеров. Однако, угрожая их расстрелом, если Версаль не прекратит казней пленных, руководители Коммуны не решались привести в исполнение свои угрозы. Была сделана попытка обмена большого числа заложников, среди которых значился архиепископ д’Арбуа, на одного Бланки,[70] давно томившегося в версальской тюрьме. Но Тьер отказался от обмена.

В последний день Коммуны ворвавшаяся в тюрьму толпа расстреляла д’Арбуа.

Узнав о казни архиепископа, Тьер сказал: «Смерть этого служителя церкви принесёт нам больше пользы, чем его жизнь. Париж заплатит за неё потоками крови».

Ехавший впереди адъютант Мак-Магона поднял повыше свой фонарик и остановил зафыркавшую вдруг лошадь. Ему послышались осторожные, крадущиеся шаги. Лучи фонаря осветили арку и сорванные с петель ворота. Никого не было видно. Шорох прекратился. Офицер повернул лошадь и сказал генералу:

— Я полагаю, ваше превосходительство, что нам следует вернуться. Ещё возможны всякие неожиданности.

— Вы правы, — согласился с ним Винуа. — К тому же необходимо выспаться. Завтра предстоит немало работы!

— Ну что ж, я не возражаю, — согласился Мак-Магон.

Повернув лошадь, он с места пустил её вскачь.

Улица огласилась звонким топотом трёх коней. Через минуту и эти звуки затихли. Кругом снова всё приняло пустынный вид.

Густой туман и мёртвое безлюдье, которые внушали страх кровавым генералам, были спасительными для других путников, пробиравшихся по улицам Бельвиля.

Кри-Кри шёл впереди и время от времени снимал с фонарика прикрывавший его платок, освещая небольшое пространство впереди себя. Фонарик с сальной свечой вторично сослужил ему службу.

Когда Кри-Кри убеждался, что поблизости никого нет, он поворачивался и делал знаки. Тогда показывались Мадлен и Жако, которые несли раненого Жозефа.

— Мы уже на Сен-Мор, — объяснил Кри-Кри, — она упирается в улицу Фонтен-о-Руа, а там — мы дома!

— Скажи, давно ты был в своей каморке? — осведомилась Мадлен. — Может быть, мадам Дидье поселила там кого-нибудь?

— О нет, не беспокойтесь! Правда, прошло четыре дня с тех пор, как я оттуда ушёл. Хозяйка, конечно, ворчит, что меня нет, но в каморку войти не решится. Я запугал её крысами, она их до смерти боится.

Пройдя несколько шагов молча, Кри-Кри вдруг добавил:

— По правде сказать, я сам струсил, когда одна такая зверюга впилась мне в ногу.

— Как же это случилось? — спросил молчавший до сих пор Жако. Ему хотелось вывести своих спутников из того состояния удручённости, в каком они находились.

— Когда я полз по канализационной трубе, — пояснил Кри-Кри, — меня укусила большущая крыса.

— А как же ты выбрался из трубы? — продолжал расспрашивать Жако.

— Труба выходит в колодец, который помещается во дворе, что напротив Бельвильской мэрии. Если идти отсюда, то с левой стороны, как раз рядом с обгоревшим домом… Знаешь, следовало бы заложить камнями этот проход…

— Теперь это ни к чему! — тихо ответил Жако. — Версальцам уже не надо пользоваться тайными ходами.

Мадлен шла молча. Кри-Кри шагал рядом с нею, поддерживая носилки. Мальчик заметил, как она два раза поворачивала к нему голову, будто хотела что-то сказать.

Кри-Кри догадался, что ей хотелось расспросить о Люсьене, узнать подробности его предательства. Начать разговор первым Кри-Кри не решался, да и не знал, как это сделать. В конце концов, самое главное Мадлен узнала от Этьена, а белый флаг, выброшенный изменником, досказал остальное…

Туман начал понемногу рассеиваться. Стали различаться фасады домов.

— Надо торопиться, Жако, — сказала Мадлен.

— Я постараюсь идти скорее, — ответил Жако сдавленным голосом.

Он зашагал бодрее, но было уже достаточно светло, чтобы заметить его неуверенную поступь.

— Ты устал, Жако? Тебе трудно? — спросил Шарло и, обойдя носилки, взялся за концы поручней.

Рука мальчика коснулась горячих рук Жако. Кри-Кри заметил, что юношу бьёт лихорадка: он весь дрожал.

— Отдохни немного. Передай носилки мне. Здесь недалеко. Я справлюсь.

— Ничего, ничего, Кри-Кри. Я дойду, — пробормотал Жако.

Погружённая в свои мысли, Мадлен обернулась, взглянула на Жако, но ничего не сказала. Она только слегка замедлила шаги.

Скоро показалась знакомая вывеска «Весёлого сверчка». Свернув за угол, все трое остановились у решётки, окружавшей заброшенный сад. Кри-Кри без труда нашёл место, где три железных прута легко вынимались из гнёзд. Через образовавшееся отверстие Бантара внесли на пустырь.

Кри-Кри открыл дверь каморки. Жозефа с носилок переложили на постель Кри-Кри.

Жозеф всё ещё не приходил в сознание. Кри-Кри это очень волновало, но Мадлен успокоила его:

— Дай ему только отлежаться — он быстро поправится. У него крепкий организм. Рана неопасная, кость не затронута.

Мадлен с нежностью взглянула на Жозефа: она с ним прощалась.

— Прощай и ты, Кри-Кри, — повернулась она к молодому Бантару. — Дай руку! Я надеюсь на тебя… Ты спасёшь Жозефа…

— Мадлен! — воскликнул Кри-Кри. — Я бежал из версальской тюрьмы. Меня бросил туда Люсьен… Он действовал заодно с Анрио. — Мальчику было тяжело говорить об этом с Мадлен, но ему так хотелось, чтобы она узнала всю правду. — Это Люсьен поднял белый флаг…

Молодая женщина обняла Кри-Кри. Неровным, прерывающимся голосом она сказала:

— Прости меня, Шарло: ведь я тебя заподозрила в трусости. Теперь я всё поняла. К несчастью, слишком поздно… Вот этого мне нельзя простить… — Мадлен вытерла катившуюся по щеке слезу. — Да, Шарло, я больше всех виновата… Смогу ли я чем-нибудь искупить своё преступление перед Коммуной?..

— Идём скорей, — заторопил её Жако, — уже светает.

Туман рассеялся. Нужно было спешить. Жако взял Мадлен под руку, и они направились опять по той дороге, по которой недавно несли Жозефа. Но скоро Мадлен заметила, что Жако не поспевает за ней. Она остановилась и посмотрела на него в упор:

— Что с тобой, Жако? Ты еле передвигаешь ноги и хромаешь.

Она окинула юношу взглядом с головы до ног и только теперь увидела, что из его правого сапога сочится кровь.

— Ты ранен, Жако? — с тревогой в голосе спросила она.

— Пустяки! Пуля прошла навылет, не тронув кости, — ответил Жако, виновато улыбаясь. — Ты иди, не дожидайся меня. Мне надо отдохнуть две-три минуты, а потом я тебя догоню.

— Надо перевязать рану, да хорошо бы её и промыть, — сказала обеспокоенная Мадлен.

— Вот если бы мы нашли хоть немного воды! — силясь улыбнуться, сказал Жако. — У меня совсем пересохло горло.

Мадлен взглянула на товарища, и сердце её сжалось. Жако был в жару. На похудевшем лице выделялись большие глаза, обведённые кругами; губы слиплись и пересохли. Мадлен оглянулась по сторонам.

На углу улицы Фонтен-о-Руа, прямо против них, в чуть розовеющем утреннем свете вырисовывались контуры фонтана. Не раздумывая, Мадлен перебежала улицу, сняла с головы кепи, наполнила его водой и принесла Жако.

— Необходимо всё-таки перевязать тебе рану. Спрячемся вот здесь. — Мадлен указала на разрушенный снарядами дом.

Рядом железный фонарный столб переломило надвое, и верхняя его часть висела, точно сломанный сук. Несколько далее другой, более счастливый, устоял, но не уцелело ни одно стекло. В самом доме верхний этаж выгорел целиком. Каким-то чудом сохранилась лишь блестящая медная кастрюля, подвешенная на крюке. В утренних лучах солнца медь горела особенно ярко.

Это напоминание о повседневной жизни, о хорошей хозяйке, которая накануне разгрома добросовестно начистила кастрюлю, врывалось контрастом в картину разрушения.

В окнах магазина в нижнем этаже были выбиты все стёкла. Сорванная ставня одним краем опиралась о подоконник, другим касалась земли.

По этому импровизированному мостику Мадлен и Жако забрались в магазин.

Мадлен сняла патронташ. В нём ничего не было, кроме марли, но она-то как раз теперь и пригодилась.

Жако подал Мадлен свой перочинный нож. Она разрезала голенище сверху донизу и сняла с ноги сапог.

После перевязки и холодной воды Жако почувствовал значительное облегчение. Теперь он мог шагать рядом с Мадлен, не отставая.

Они спешили на помощь Этьену.

Миновав Бельвильский бульвар, они услыхали частую перестрелку, доносившуюся с улицы Рампонно.

— Этьену теперь жарко! — промолвил Жако.

Но стрельба вдруг сразу прекратилась.

Вскоре прогремел выстрел из пушки, и снова всё утихло.

Мадлен остановилась.

Жако молча опустился на мостовую.