Владимир Добряков - Король живет в интернате

Андрей заскучал и при утренних обходах уже нетерпеливо спрашивал:

— Доктор, когда меня выпишут?

Ответ был один:

— Больше, чем нужно, никого не держим.

Поправлялся Андрей быстро. Гопак он, правда, не танцевал, но свободно ходил по палате, выполнял мелкие поручения лежачих больных: «Подай костыль», «Позови сестру». Он и няню освободил от забот о себе. Не надо было ухаживать за ним, приносить еду. Сам ходил в столовую.

Посетителей теперь уже не пускали к нему, а он сам выходил к ним за стеклянную дверь. И как-то совестно было теперь принимать кулечки со сладостями и слышать, как мать озабоченно говорит:

— А вчерашнее печенье скушал?

В воскресенье Ирина Федоровна пришла вместе с Нинкой. Нинка раскраснелась с улицы; она сидела на лавке, болтала ногами и всем-всем интересовалась: а зачем у тети проволока к руке привязана? А почему у того дяди на костылях такая толстая нога? А что такое гипс? Это такая вата?

Ирина Федоровна, увидев в коридоре врача, лечащего Андрея, поспешила к нему.

А Нинка все сыпала вопросы:

— Почему у того дяди такое страшное лицо?

— Потому что обжег, — пояснил Андрей.

— А больно, когда делают операцию?

— Пустяки! Вот недавно одному дяде вырезали аппендицит. Так он во время операции до того смешные анекдоты рассказывал, что доктор сказал: «Больной, прекратите разговоры. У меня от смеха иголка прыгает».

Нинка тоже смеялась, представляя, как в руке доктора прыгает иголка. Будто лягушка.

— Ой! — вдруг вспомнила она. — А что у нас было! Она как схватила ее за волосы! Да как закричала!

— Кто она?

— Ну, она. Которая рядом живет. С красными губами и белой сумкой.

— Евгения Константиновна?

— Ну да! Как схватила бабушку за волосы! «Уходи, говорит, видеть тебя не хочу!»

— Ты что болтаешь! — Он стиснул Нинкину руку. — Приснилось, что ли?

— Ничего не приснилось! Сама слышала! А что за волосы хватала — это бабушка приходила и рассказывала. И еще плакала…

Когда Ирина Федоровна, поговорив с врачом, вернулась, Андрей спросил ее:

— Чего это Нинка тут болтает, будто наша соседка бабушку побила.

— И не говори, Андрюша! Стыд, срам. Чтобы старого человека за волосы! И чем она ей не угодила? Такая работящая старушка. И в магазин сходит, и обед приготовит, и в комнатах приберет. А Евгения-то хороша! Кажется, и культурная, образованная, красивая, а так издевается над старым человеком! А все оттого, что избалованная, своевольная. Слова ей против не скажи. Так плакала старушка. «Не могу, говорит, больше у нее оставаться. Снова к дочери поеду. Хоть и тесно жить, да не обижают». И билет будто бы уже купила.

Новость поразила Андрея. Он думал об этом весь день, весь вечер. А ночью приснилось, что Евгения Константиновна бегает по комнате за бабушкой и ловит ее. Бабушка увертывается, и Андрею хочется, чтобы ее не поймали. Но молодая хозяйка все же схватила бабушку, прижала в угол и душит ее, рвет волосы. И тут он увидел, что на пальцах Евгении Константиновны острые когти, а лицо — злое, страшное, как у бабы-яги в Нинкиной книжке.

Утром Андрея разбудила сестра, подала градусник. Температура, как и во все последние дни, оказалась нормальной.

На этот раз профессор, осмотрев Андрея, сказал: — Ну, дружок, пожалуй, можно и выписывать тебя. Считай, что легко отделался. Крепкий организм.

К вечеру Андрей снял полосатую больничную пижаму и надел брюки и куртку, принесенные матерью из дома. Как это положено, он обошел в палате всех больных, попрощался с каждым за руку, пожелал скорого выздоровления и со смешанным чувством радости и неясной грусти покинул палату. Он и дяде Мише пожал руку. Тот, глядя сквозь очки, строго сказал:

— Хороший ты парень, да лучше не приходи сюда больше.

Мама

И вот он вновь дома, среди знакомых с детства вещей. Тишина, покой, розовый свет лампы, ходики на стене. После ужина Нинка демонстрирует перед ним моды. Куклы ее в новых платьях прохаживаются по чемодану…

Хорошо. До чего же все хорошо! Нет больше Зубея, не надо прятаться от Сеньки. Через несколько дней он пойдет в интернат… Если бы только не эти беспокойные мысли о Евгении Константиновне. Все-таки он не верит. Не могла она так поступить. Он же уверял бабушку, что все будет хорошо, и вдруг…

И на следующее утро он проснулся с этими же мыслями. Может, тут что-то не так. Может, никуда бабушка и не уехала, а хлопочет себе на кухне.

Дома никого не было. Ирина Федоровна ушла в магазин и скоро должна вернуться. На те дни, что Андрей будет дома, она взяла отпуск. Он говорил — пусть не беспокоится, сам все приготовит, но она его не послушала.

Андрей взял было книгу, но тут же отложил ее. Нет, видно, не успокоится, пока не узнает всю правду о Евгении Константиновне.

Не меньше минуты стоял он у двери, пока решился нажать кнопку звонка. Наконец позвонил. Открыла сама Евгения Константиновна.

После разговоров о ней с матерью и Нинкой, после того страшного сна он невольно представлял себе Евгению Константиновну какой-то другой — с сухим и злым лицом — и пугался этого.

Но ничего подобного! Евгения Константиновна была прежней: с ясной улыбкой и золотистыми волосами, только стала, кажется, еще красивей.

— Ах, ах! — обрадованно воскликнула она. — Это ты? Ну, проходи, покажись, какой ты есть! Я слышала, с тобой что-то произошло. Ты лежал в больнице?

Он отвечал односложно. Все смотрел на нее и думал: «Это на нее наговорили. Конечно, наговорили! Почему-то, правда, не слышно бабушки. Может быть, в магазин ушла?»

Выбрав подходящий момент, он осторожно спросил:

— А что это бабушки вашей не видно?

Расчесывая прозрачным гребнем волосы, она с улыбкой сказала:

— От этой музейной древности я, к счастью, избавилась. — И, трогая пальцами пружинистые локоны глядя на себя в зеркало, начала жаловаться: — Ну уж и потрепала я с ней нервы! Это, видите ли, желает делать по-своему, то ей не нравится. Дошло до того, что стала при муже делать мне замечания. А гостей хоть в дом не приглашай. От нее деревней за версту несет. Я ей сказала: когда гости — пусть сидит в кухне и носа не показывает! Так нет, ей нужно знать, что гости едят, о чем разговаривают. И такая неаккуратная. Сожгла капроновую кофточку. Пришлось хорошенько поговорить с ней.

— Так, значит, она уехала? — упавшим голосом спросил Андрей.

— Да, — весело ответила Евгения Константиновна. — Я сказала Павлу: убирай ее куда угодно!..

Андрей смотрел в пол, молчал. Выходит, все правда. Он угрюмо сказал:

— Но она же работала.

Евгения Константиновна не ответила. Кончив расчесывать волосы, взяла маленькое зеркало и принялась рассматривать себя со спины. Ему стало неприятно — сколько можно вертеться перед зеркалом! И он снова проговорил, уже настойчивее:

— Но она же работала у вас.

— Что мне нужно, я сама сделаю. А на большую уборку можно человека нанять, — сказала Евгения Константиновна. — Во всяком случае, я довольна, что эта развалина не будет торчать у меня перед глазами и лезть со своими глупыми замечаниями.

А в груди Андрея уже шевелился упрямый бес.

— Напрасно вы ее прогнали. Она хорошая.

Он сам почувствовал, что слова его прозвучали грубо, вызывающе, и Евгения Константиновна, конечно, рассердится. И не ошибся. Она обернулась к нему, посмотрела вприщурку и, чуть подняв бровь, холодно заметила:

— Мне кажется, я имела больше возможности узнать ее. А ты, по-моему, еще мал, чтобы судить о поступках взрослых.

Это задело его. Она думает — он слепой, глупый, ничего не видит, не понимает!

— А я уже не такой и маленький, — сказал Андрей и с вызовом посмотрел на нее. — Думаете, ни в чем не разбираюсь. Думаете, например, не вижу, как вы живете? Для себя живете! Ничего почти не делаете, не работаете, детей не имеете. Только наряжаетесь…

И тут Евгения Константиновна изменилась в лице. Да так, что Андрей невольно усмехнулся.

— Как ты смеешь! Посмотрите, еще критикует! — Она гневно топнула ногой, тряхнула золотыми локонами. — Да какое вам всем дело до того, как я живу! И еще о детях рассуждает! Молокосос! Да если у меня и будут дети, то свои. С улицы подбирать не стану, как твоя мать!

Тут Андрей вскочил с места — так, что боль резанула в груди. Выкрикнул ей в лицо:

— Не смейте говорить о моей матери! Вы — нехорошая. Вы — гадкая! Вы мизинца не стоите моей матери! — И, подскочив к двери, распахнул ее, изо всей силы толкнул обратно.

У него, наверно, было очень взволнованное лицо, потому что Ирина Федоровна испуганно спросила:

— Что с тобой? Где ты был?

Он стоял перед ней, все еще с трудом переводя дыхание. Глядя на ее встревоженные, добрые, родные глаза, произнес:

— Ничего не случилось. Все в порядке, мама.

И сам удивился: как просто и легко сказал это самое лучшее слово — мама.