Зинаида Шишова - Джек-Соломинка

Но нельзя же было объяснять чужому человеку, что моста не опускают с самой осени и что леди Бёрли и ее челядь выбираются из замка через пролом в стене, а потом через замерзший ров с водой!

Стряпчий вынул из-за пазухи пакет и помахал им над головой.

Аллан спустился к нему по льду. Стряпчий привез письмо от сэра Саймона Бёрли.

— Ну, как ваши мужики? — спросил он, уже отъехав и оборачиваясь к Аллану.

Тот не понял, что он имеет в виду.

— А как ваши? — ответил он вопросом на вопрос.

— О, наших мужиков мы вот как держим! — крикнул стряпчий и показал сжатый кулак.

Когда Мэтью вернулся из лесу, леди Джоанна, старый Аллан и чужой сидели за столом в холле.

— Сколько времени, как Том Бэкстон уже в Гревзенде? — спросила его госпожа.

Мэтью, не отвечая, смотрел на гостя.

«Может быть, мои господа и разбойники, но они не сажают с собой за стол первого встречного мужика», — подумал он.

— Том Бэкстон? — переспросил он вспоминая. — Вы отпустили его, миледи, в самый праздник тела Христова.

— А когда вернется сэр Саймон? — спросила госпожа, заглядывая в письмо. — Бедный Том! Как бы ему дать знать?

Том Бэкстон был третий слуга, которого сэр Саймон, уезжая, оставил при своей супруге. Том Бэкстон, несмотря на молодость, был очень искусен в ремеслах. Он не был простым кузнецом: из серебряной пластинки он мог вырезать тонкие, как кружево, вещи, которые купцы потом охотно выдавали за венецианскую работу. Госпожа пожалела его и отпустила в Гревзенд, где серебряники готовы были вырывать его друг у друга из рук.

По закону нужно было один год и один день прожить в городе, чтобы стать его гражданином, а тогда, будь ты хоть вилланом, хоть сервом[76], а город уже не отдаст тебя сеньору, хотя бы он даже расшибся в лепешку.

— Господин ваш, сэр Саймон Бёрли, прибудет в замок в последних числах февраля!.. — торжественно объявила леди Джоанна. — Садись, Мэтью, ты слишком стар, чтобы стоять у двери.

«А этот парень еще слишком молод, чтобы его усаживать за стол с господами», — подумал Мэтью, покачивая головой.

— Господин ваш велит очистить конюшни к его приезду и, кроме того, наказывает Тому Бэкстону пойти в услужение к сэру Ральфу Броунингу, с которым он подписал об этом соглашение. Ну, что вы скажете на это, старики?

— Госпожа моя имеет такую же власть над слугами, как и господин, заметил Аллан.

— Если бы госпожа сегодня же отпустила меня на все четыре стороны да еще дала в придачу тяжелый кошелек серебра, я не тронулся бы с места, побоявшись гнева господина, — возразил Мэтью.

— Ну, будь что будет! — пробормотала леди Джоанна.

Хорошо, что эта лиса Мэтью спит, как сурок. Они опять беседовали громко, даже не опасаясь плохо притворенной двери.

Госпожа перевязывала рану чужому, точно он сам не в силах был это сделать.

— Джек, тебе недолго ждать! — говорила она нежно. — Сэр Саймон меня не любит и никогда не любил, и я это узнала сейчас же после свадьбы. И если папа в Риме разрешит ему развод, он рад будет жениться еще раз на девушке, которая более подходит ему по нраву.

Чужой пробормотал себе что-то под нос.

— Нет-нет, не говори так! Он женился на мне, когда я была еще совсем бедной, почти нищей!

«Такою же, как сейчас», — подумал Аллан и сам удивился своим мыслям. И еще больше он удивлялся тому, как смело рассуждает обо всем его маленькая леди. Не иначе, как она набралась этих мыслей в проклятом Лондоне, потому что дяди короля сами там переженились по три и четыре раза и такое же позволяют и своим рыцарям.

— Бог тебе судья, Джоанна, если ты меня обманываешь и на этот раз! сказал чужой в ответ на все речи его госпожи.

И тут старый Аллан услышал такое, от чего волосы дыбом поднялись на его бедной голове.

— Бог мне не судья, Джек, — ответила его маленькая леди, — один ты мне судья, и если ты меня простил, мне не о чем больше думать… Очень ли я похудела и подурнела с тех пор, Джек? — спросила она тотчас же.

— Ты такая же красивая, как всегда, а толстой тебе никогда не быть. С годами ты только ширишься в плечах, как деревенский парнишка.

И чужой, точно он не был простым мужиком, а леди Бёрли — благородной дамой, встал и положил руки на плечи его госпожи.

— Можно ли мне поцеловать тебя, Джоанна? — спросил он так громко, как будто говорил со своей собственной женой.

Аллан выпрямился и сжал кулаки.

Но его маленькая Джоанна хорошо ответила, хотя, может быть, и не так, как подобает леди из замка Друриком.

— Ты еще не раз, и не два, и не три будешь целовать меня, Джек, но пока я перед богом и людьми жена Саймона Бёрли. Неужели ты хочешь, чтобы я не имела права прямо смотреть ему в глаза? Мои губы сами так и тянутся к тебе, но не будем больше говорить об этом.

Аллан чуть не задохнулся от радости, узнав, что чужой навсегда убирается из замка. И как был он прав, стараясь поскорее выпроводить гостя, — парень только-только успел скрыться из виду, а из солярия еще не выветрился запах ремня и пота, который всегда оставляет после себя мужик, как прискакали с факелами передовые отряды Саймона Бёрли.

— Господин наш едет сюда со всей охотой — с егерями и сокольничими! С ним прибудут лорд и леди Бервик, и леди Тоунтон, и другие. Необходимо немедленно же затопить все камины в замке, чтобы дамы не схватили простуды в сыром помещении, и топить до самого того дня, когда приедет сэр Саймон. Лорд везет с собой припасы и поваров и просит леди позаботиться только о помещении для девяти человек господ и двадцати трех слуг.

Это было 13 марта 1381 года.

Леди Джоанна тотчас же занялась приготовлениями к встрече гостей. Напиленные на будущий год дрова уже жарко пылали в каминах. Аллан и Мэтью сбились с ног, вынося навоз и сколачивая ясли в конюшнях.

Сама леди, не жалея рук, терла песком и золой черные, закоптелые балки, а затем принялась за побелку.

Весело распевая, Джоанна, стоя на лесенке, водила щеткой по стене. В обычае было белить стены только на высоте человеческого роста, но ей хотелось, чтобы к приезду гостей холл принял совсем праздничный вид.

Теперь каждый свой день она начинала и заканчивала песней. Она вспомнила все нормандские романсы, слышанные в детстве, и те, которым она научилась в Лондоне, и даже мужицкие песни Кента и Эссекса.

Ее уже нисколько не сердила воркотня двух стариков. Склонив голову набок, она занималась своим делом и слушала, как они препирались внизу.

— Будь я молод, как ты, — говорил восьмидесятилетний Аллан семидесятидвухлетнему Мэтью, — я бы сам намесил глины, а не заставлял бы нашу леди заниматься этим грязным делом!

Подарок, который очень вырос и возмужал за последнее время, весело лаял, прыгал и падал на землю, стараясь ухватить свою госпожу за ноги.

Сейчас это было широколапое, вислозадое и короткошеее существо. Когда его звали, он, точно медведь, поворачивался всем своим туловищем. Но уже сейчас можно было сказать, что со временем из него выйдет добрый пес.

Через две недели в замке было получено известие, что сэра Саймона Бёрли по дороге к Тизу повстречал его старый друг и соратник, сэр Джордж Сэйбилл, и зазвал охотиться в свои леса. Лорд вернется домой только к концу марта. Однако хозяин замка Тиз не приехал ни в марте, ни в апреле, а потом начались события, о которых следует рассказать особо.

Глава III

Йомен, которого звали Джон Фокс, был однажды вызван по делу в замок к своему господину, сэру Готфруа Болдуину.

Дело было в Эссексе еще в 1376 году.

Джон Фокс считался зажиточным мужиком и держал землю от своего сеньора на арендных правах. Это был один из наиболее уважаемых граждан села, отец семерых детей, исправный плательщик налогов и добрый католик.

Господин позвал его для того, чтобы потолковать с ним о торговле шерстью, которую полагал наладить у себя в имении.

При беседе присутствовали приор аббатства[77] и сын помещика, молодой мастер Ральф Болдуин. Мастер недавно возвратился из Франции залечивать рану, полученную в бою. Он с детства был весьма горяч и несдержан нравом, что и привело к очень прискорбному событию.

Джон Фокс в беседе, забывшись, положил руку на спинку кресла, где сидел сэр Готфруа. Тогда молодой Ральф Болдуин, не стерпев наглости мужика, в гневе вскочил с места и бывшим при нем охотничьим ножом отхватил начисто пальцы Джона Фокса — все четыре с правой руки, как они и лежали на спинке кресла.

Фокс закричал и, обернув руку полой куртки, бросился из комнаты.

— Мужик, вернись, возьми свое мясо! — крикнул мастер Ральф Болдуин, на свою беду.

Джон Фокс вернулся и подобрал окровавленные обрубки пальцев.

После этого за ним дважды присылали из замка, но он там так и не показался. Залечив руку, он ушел в лес.