Войтех Стеклач - Алеш и его друзья

И покраснел. Он, наверное, думал, что мы начнем смеяться. Но никто не смеялся, а Алеш пошел заказать еще одну порцию мороженого.

А потом Руженка сказала, что ей пора домой, я предложил ее проводить, потому что мы в Голешовицах у себя дома, а она тут новенькая.

И опять никто из ребят не смеялся, думаю, они порядком мне завидовали.

Сначала мы шли молча, потом Руженка сказала:

— Ты какой-то неразговорчивый. Всегда так молчишь?.. А теперь почему ты смеешься, Боржик?

Я объяснил, что смеюсь потому, что все мои сложности возникают как раз из-за того, что я далеко не молчаливый, но это долго объяснять, никакой дороги не хватит.

Руженка заметила, что это неважно: она вовсе не торопится домой, а я спросил, где она живет.

— Это тайна.

— Пха, — усмехнулся я, — по тайнам я специалист. Спорим, что угадаю.

— А спорим, нет!

— На что?

— Все равно, — сказала Руженка, — можем спорить на что угодно, все равно не угадаешь.

Я запнулся, поскольку мы с ребятами всегда спорим на подзатыльник, а я был уверен, что выиграю. Девчонок я принципиально не трогаю. Впрочем, свою кузину Юлию я охотно бы побил, потому что она гораздо старше меня, а с возрастом различие между мужчиной и женщиной стирается. Только рядом с кузиной Юлией всегда находится тетя Гермина, а она устроила бы такой базар, как говорит папа, какой она однажды устроила, когда я вместо «тетя Гермина» назвал ее «Гермелина», — по названию сорта специального, с плесенью, сыра.

Что тут началось! Сначала тетя заявила, что из меня растет висельник, и мама уже готова была на меня замахнуться, но, к счастью, тетя добавила, что это ее не удивляет, потому что виной всему дурное воспитание.

«Ну позволь», — оскорбилась мама.

«Мы бы попросили», — вспылил отец.

Но тетю уже было не остановить. Она ответила, что пусть отец прибережет свои просьбы для суда, который будет меня судить, и, если этот суд окажется беспристрастным, меня отправят в исправительную колонию, а по достижении совершеннолетия из исправительной колонии выпихнут прямо в каталажку, то бишь в тюрьму.

После чего обе разъяренные фурии, как отец называет тетю и кузину, удалились.

«Удивляюсь, как ты их вообще приглашаешь в дом».

Мама тут же перешла к обороне — она, мол, никого не приглашала, и отец разозлился:

«Может, ты станешь утверждать, что этих фурий пригласил я?»

«Этого я не утверждаю, но они пришли в гости без предупреждения. Просто так забежали. Что мне, выгонять их?!»

Отец пробурчал, что это не такая уж плохая идея, а потом сказал, что ему необходимо прогуляться в лечебных целях, потому как у него подскочило давление.

Я вспомнил об этом, когда Руженка предложила спорить на что угодно и когда я осознал, что неудобно давать девочке подзатыльник, тем более что я был абсолютно уверен в своем выигрыше. Голешовице район старый, тут не особенно-то строят. А если строят, то в промежутках между старыми домами, и как раз один такой дом построили на Шимачковой улице. На прошлой неделе туда без конца ездили машины для перевозки мебели, так что мне было ясно: Руженка живет на Шимачковой — свой родной район мы с ребятами как-никак знаем, от нас ничто не ускользнет.

— На что спорим? — нетерпеливо спросила Руженка.

— На конфеты, — пришла мне в голову спасительная мысль.

Не то чтобы я увлекался конфетами, это, как известно, бич для зубов, и в школе нам не раз об этом говорили, но я могу после пари широким жестом предложить их Алешу, благо тот этого бича не боится, утверждая, что только трусы боятся поесть.

— На конфеты? — презрительно поморщилась Руженка. — Лучше спорим на что-нибудь более подходящее.

— Ну на что?

— Скажем, на подзатыльник.

Я несколько удивился, но тут же принял пари. Видать, хорошие девчонки так же хороши, как и ребята: правы были те вошедшие в историю женщины, которых называли «синий чулок», — они не зря боролись за равноправие с мужчиной, пока наконец его не завоевали, хотя всего лишь на бумаге, как говорит мама, когда папа лежит на диване и читает газеты.

— Значит, так. Где я живу?

— В новом доме на Шимачковой, — выпалил я пренебрежительно, уверенный, что Руженка тотчас распустит нюни, все-таки она всего лишь женщина.

Я твердо решил дать ей подзатыльник средней тяжести, а не обычный, какой дал бы Ченде, Алешу или Миреку.

— Получай! — обрадовалась Руженка, и не успел я слова сказать, как она очутилась справа от меня. Это был не подзатыльник, а изрядная оплеуха далеко не средней силы.

— За что? — только и спросил я.

— Не угадал, — усмехнулась Руженка, — а пари есть пари. Очень больно?

— Да нет, — ответил я гордо, — а где же ты живешь?

— Тайна! Расскажи мне лучше что-нибудь о вашем классе. Мы можем погулять, допустим, вокруг квартала, я не собираюсь сразу же эту тайну… — запнулась Руженка.

— Растрепать, — подсказал я вежливо, чтобы ей не пришлось употреблять это нелитературное слово, которое у нас с ребятами, правда, в ходу, но девочкам так выражаться нехорошо, они ведь утонченнее нас, это уж от природы.

— Ну ладно, растрепать, — согласилась Руженка.

Я тоже согласился: мы немного погуляем и я расскажу про наш класс, а главное, про Мирославу Драбкову и про всякие наши неприятности, вроде последней, с утилем.

Это было в конце прошлого месяца. Учительница пришла в класс озабоченная, вызвала к доске девчонку, ответственную за сбор утиля, спросила, как у нас с этим обстоят дела, и пришла в отчаяние. Четырнадцать килограммов, а уже конец месяца. Мы окажемся последними, вот позор!

Потом в класс пришел директор. Он тоже вызвал к доске ответственную за сбор утиля и спросил, как обстоят дела.

Мирослава Драбкова покраснела, а директор укоризненно посмотрел на нее: «Четырнадцать килограммов — это позор. Думаю, ваш класс окажется в соревновании последним. Уже конец месяца».

Мирослава поспешила заверить, что мы еще наверстаем.

«Посмотрим-посмотрим! — И директор пустил гулять по классу красный флажок с желтой надписью: „ЛУЧШИЙ КЛАСС ПО СБОРУ УТИЛЯ“. — Такой красивый флажок, — грустно произнес директор, — а вы будете хуже всех в школе».

У учительницы был такой вид, будто она готовилась заплакать, а директор отобрал у нас флажок и ушел.

«Обещайте, — сказала классный руководитель, — что до субботы мы подтянемся».

Мы закричали, что подтянемся, потому что любим Мирославу Драбкову, а она выглядела так, словно собралась на похороны, как заметил Алеш.

После школы мы, правда, думали пойти играть в футбол, но Мирек заявил, что в футбол мы играть не будем. Даже если весь класс на утиль наплюет, мы четверо не имеем права разочаровывать нашу классную.

«Правильно», — важно заявил Алеш.

Ченда сухо заметил, что не можем же мы высосать макулатуру из пальца: хотел бы он знать, где Алеш с Миреком намерены раздобыть этот утиль.

Я предпочел промолчать: стоит нам всем включиться в разговор, как дело тут же доходит до спора. А мама потом не верит, что шишка появилась у меня оттого, что я ударился о стену, и дома из-за этого бывают неприятности.

«Прежде всего осмотрим все вокруг, — предложил Мирек. — Каждый сам по себе пойдет глянуть, нельзя ли где чего раздобыть, а через четверть часа встретимся на спортплощадке».

«Отлично!» — Алеш заорал так, что мы все испугались.

Ченда постучал себя по лбу и сказал Алешу, что нечего так орать, мы не дурее Мирека. И мы разошлись.

Ченда направился к магазину, Алеш в парк, Мирек на площадь, а я на вокзал. На Бубенском вокзале людей было немного, у нас ведь ходят, в основном, товарные поезда, и никто не обращал на меня внимания. Никакой бумаги я, правда, не нашел, на платформе валялось несколько стаканчиков из-под лимонада да пакетики от конфет, зато возле склада мне попались на глаза ржавые болты. Я вернулся к спортплощадке первым, а остальные трое пришли вместе.

«Ну что?» — спросил я Мирека.

Мирек сконфуженно признался, что никакой макулатуры он нигде не обнаружил, разве что в мусорных ящиках.

«Оттуда выгребай сам», — ухмыльнулся Ченда, и Мирек сразу же его спросил, не знает ли он, Ченда, что-нибудь получше.

Ченда промолчал.

«Мне не повезло, — вздохнул Алеш. — Я отыскал груду бумаги, но какой-то парень мне помешал».

«Как это?» — заинтересовался Мирек.

«В парке на скамейке сидел парень и читал толстенную газету, — объяснил Алеш. — Ребята, не вру, эта газета, наверное, весит не меньше килограмма. Ну, я подошел к нему и спросил, не отдаст ли он мне газету, раз все равно читает последнюю страницу…»

«Ну и что?» — спросил Мирек.

«Не дал», — грустно сказал Алеш.

«Килограмм!» — захохотал Ченда и удивился, как это бабушка не пошлет Алеша к доктору.

Бабушка Алешем очень гордится, а про нас говорит, что мы его портим, потому что Алеш самый умный и самый послушный из нас.