Петр Капица - Мальчишки-ежики

Опекать Киванова и Виванова взялся сам Лапышев. Для экзаменов записаться можно было в любую группу. Детдомовец все рассчитал по времени, составил график и действовал, как диспетчер.

Видя, что ребята в нерешительности толкутся у дверей обществоведа, он первым послал к экзаменатору Гро-мачева.

Обществоведение принимал невысокий сизоносый преподаватель с красноватыми рачьими глазами, скрытыми за стеклами пенсне.

— Так-с, значит, товарищ Громачев… Ромуальд Михайлович? Что вы, милейший, мне расскажете о Парижской коммуне?

Ромка обрадовался этому вопросу, так как еще весной его попросили написать в стенгазету стихотворение ко дню Парижской коммуны и он прочитал две брошюры. Поэтому ответил бойко, без запинки. И получил пятерку.

Выйдя в зал, Громачев молча поднял перед Лапышевым растопыренную пятерню.

— Молоток, — похвалил тот. — Иди в седьмой «б» на математику. Шмот, следуй в кильватер.

Шмота била лихорадка.

— Только ты понятливей пиши, особенно знаки, — попросил он. — В них я больше всего путаюсь. Не все задачки присылай сразу, а по одной. Вот тебе для черновика.

И он сунул в руку Ромке специально нарезанные тонкие полоски бумаги.

В седьмом «б» им выдали по два листка со штампом месткома, чтобы нельзя было их подменить, и велели садиться за парты. Шмот уселся позади Громачева. От Тюляева он знал: задачи раздадут по рядам, чтобы соседи по парте не могли списывать друг у друга.

Списав с доски две задачи по алгебре и одну по геометрии, Шмот, нахмурясь, принялся изучать их. Задачи оказались непонятными. Бессмысленно было ломать голову над ними. Погрустневший юнец с волнением ждал помощи. Щеки и уши у него так горели, что казалось, сейчас вспыхнут ярким пламенем.

Минут через пять под парту просунулась рука Громачева и, дотронувшись до коленки, передала свернутую в трубочку шпаргалку.

Шмот развернул ее и переписал в листок со штампом.

Так он разделался со всеми задачами и одним из первых понес сдавать их математику. Тот, поставив в списке у его фамилии крестик, предупредил:

— Кончившим в классе оставаться запрещается. Будьте любезны покинуть.

Шмот вылетел в зал чуть ли не вприпрыжку.

Громачев поднялся много позже его. Чтобы не вызывать подозрений, он сдал листки двенадцатым.

К этому времени вернулись ребята с диктовки. Лапышевский эрудит снял с себя куртку Тюляева и сказал:

— В диктовке одна умышленная ошибка. Слово «цирк» я через «ы» написал. Без ошибки опасно: подумают, не ты писал. Прошу расплатиться.

Тюляев в обмен на куртку отдал ему две пачки «Сафо» и благодарно пожал руку.

— Спасибо, кореш, теперь я проскочу.

Экзамены можно было сдавать в течение двух дней. Но Ромка не хотел оставаться на ночевку в общежитии и записался в группу, которая сдавала русский язык после обеда.

В полдень представитель дорпрофсожа всем экзаменующимся выдал талоны на обед. В столовую Ромка пошел с лапышевскими ребятами. Там на радостях Шмот купил на всех три бутылки лимонада, а себе и Ромке принес мороженого. За мороженым сбегали и Киванов с Вивановым. Перед Лапышевым они поставили две порции. Но Юра одну из них подвинул Тюляеву.

— Угощайся, — сказал он. — Ты на папиросах разорился.

Так обед превратился в пиршество, хотя еще неизвестно было, пройдут ли они приемную комиссию.

В среду у доски для объявлений с утра толпилось много народу. Здесь были не только подростки, но и родители. Одни бурно радовались, другие стояли унылыми. Две девчонки плакали.

Свою фамилию Ромка нашел в списке сразу. Тюляев, Шмот и оба Иванова тоже отыскали себя. А Лапышев даже не стал пробиваться к доске объявлений.

— Знаю, что принят, — сказал он. — Меня поспешили отчислить из детдома, со вчерашнего дня уже в общаге живу. Комнату с балконом выбрал. Кто хочет жить со мной, — берите направление, а то каких-нибудь хмырей подселят.

Пока Ромка со Шмотом ходили к секретарю приемной комиссии за направлением — в общежитие, Лапышев подобрал еще двух жильцов, умевших играть в футбол.

Общежитие находилось на Обводном канале за электростанцией. В сером шестиэтажном здании два верхних этажа принадлежали фабзавучу. Девичья половина — общая кухня, столовая и комендантская — находилась на самой верхотуре, а мальчишки занимали двенадцать комнат на пятом этаже.

Лапышев, по праву первого жильца, выбрал самую светлую комнату с балконом.

— Холодновато тут будет, больно стекол много, — хозяйственно сказал новый знакомый Лапышева с конопатым деревенским лицом, сплошь усыпанным веснушками. — Лучше бы другую комнатенку подыскать.

— Не замерзнешь, — возразил Лапышев. — Это тебе не в деревне, тут паровое отопление. Батареи зимой так накаляются, что сможешь портянки сушить.

Но конопатый отнесся к его словам с недоверием и выбрал себе койку в противоположном от балконной двери углу.

Ромке понравилось место у окна. «На подоконнике можно будет читать и писать, никто не помешает», — подумал он.

Шмот поселился рядом. Их разделяла общая тумбочка.

Получив у коменданта матрацы и постельное белье, ребята под наблюдением умелого Лапышева одинаково заправили свои койки и уселись отдыхать.

— Ну, а теперь давайте знакомиться, — предложил детдомовец. — Меня зовут Юркой Лапышевым. Матери и отца не имею. В Ленинграде есть тетка. Окончил восемь классов.

Ромка так же коротко рассказал о себе.

— Буду машинистом либо литейщиком, а может, еще кем-нибудь, — добавил он.

Шмота, оказывается, звали не Кузей, а Казимиром. Жил он в семье брата, в Стрельне. Два года отсидел в шестом классе. Готов учиться любому делу, только бы ни от кого не зависеть.

Потом поднялся светловолосый почти безбровый парнишка с застенчивым девичьим румянцем. Он говорил с белорусским акцентом:

— Мне, хлопцы, пятнадцать стукнуло. У хате кликали Юзиком. По бацьку фамилия Ходырь. Учился семь рокоу. Цаперь желаю працевать монтажником…

Конопатый слушал всех, хитро поблескивая глазами, и ухмылялся. Сам он не собирался делиться своими секретами. Но Лапышев не дал ему отмолчаться.

— А ты чего улыбаешься? — спросил он. — Всех выслушал, а сам темнить будешь?

— А я вас не просил. Мне интересней молчать. Может, заставите штаны снять и голым показываться?

— Вот чего не надо, того не надо! — перебил его Лапышев. — Навряд ли мы что интересное увидим. Но я должен предупредить: если хочешь с нами жить, не хитри, не придуряйся. А не хочешь — ищи койку в другом месте.

— А кто ты такой, чтоб приказывать? — не унимался конопатый. — Может, я не желаю тебя слушать. Тоже начальник нашелся!

— Вы знаете, он прав, — спохватился Юра. — В каждой комнате должен быть свой староста, а мы не выбрали. Называйте имена.

— Я за тебя голосую, — вставил Ромка.

— Я тоже, — добавил Шмот.

— Э-э! Погодьте, — потребовал конопатый. — Вы все друг дружку уже знаете, а меня не выслушали. Так несправедливо.

— Ты же сам упирался, як бык, — заметил Ходырь.

— Ничего не упирался. Выслушайте и меня. Я из мшинских. Четыре года учился в деревне, три на станции Дивенская. Имя и отчество у меня одинаковые — Тит Титович, а фамилия — Самохин. Вы все на чьей-нибудь шее сидели, а я уже на железной дороге работал… Козлом.

— Кем? Кем? — недоумевая, спросил Лапышев.

— Козлом, говорю. Есть такая должность — ходить по путям и выщипывать с корнем траву меж шпал, чтобы они не гнили. Ничего не буду иметь против, если меня в старосты выберете.

— Э, нет! — запротестовал Шмот.

— Давайте голосовать по очереди, — потребовал Ромка.

По большинству голосов старостой комнаты был выбран Лапышев. Он пошел к коменданту и принес большой медный чайник, графин и два стакана.

— Это наше общее имущество, — сказал он. — У кого, ребята, есть с собой шамовка? Давай, вываливай на стол!

Ромка вытащил из карманов два яблока и бутерброды с котлетами, которые сунула ему утром Матреша.

Ходырь раскрыл свой фанерный баул и вытащил из него домашнюю колбасу, сало и пирог с рыбой.

У Шмота и Лапышева ничего с собой не было. Они поглядывали на Самохина. А тот со скучающим видом сказал:

— Чевой-то аппетиту нету. Разве пирожка попробовать?

— А ты свой сундучишко открой, — подсказал ему Ромка. — У тебя же под замком все протухнет.

— Так уж и протухнет! — не поверил Самохин. Но на всякий случай все же ключиком открыл свой сундучишко.

По комнате разнесся запах жареной курятины. Самохин оказался человеком запасливым. Он вытащил картофель, отваренный в мундире, малосольные огурцы, банку шкварок и целиком зажаренную курицу.

— Это мне надолго, — сказал он. — Если всем желательно курочки отведать, давайте в складчину прикончим ее.