Павел Бляхин - Москва в огне. Повесть о былом

Мы верили в победу — в этом и был источник нашего веселья.

Немного согревшись «дракой», мы уселись вокруг костра — кто на корточках, кто на бревнах. Только дядя Максим стоял, опираясь на дуло винтовки и потирая руки.

Дружинники мечтали вслух.

— Как думаешь, батя, скоро подойдут паши? — спрашивал Сережка, сияя голубыми глазами.

— Может, скоро, а может, нет, — спокойно отвечал отец. — Все от чугунки зависит и как бог…

— Бог-то бог, да сам не будь плох, — засмеялся пекарь. — Чать, железнодорожники за нас, подвезут подмогу-то.

— Должны подвезть, если войска не помешают, — так же невозмутимо охлаждал наш пыл дядя Максим.

А пекарь весело возражал:

— Войска, слышь, ненадежны, дядя Максим. И выходит, куда ни кинь, все клин, для них то есть.

— Ей-богу, наша возьмет! — воскликнул Сережка, подкинув шапку вверх. — Вот и оратор скажет.

Кличку, данную мне Сережкой, все уже знали и повернулись в мою сторону.

— А ну, давай, давай, разговаривай!

А я был в таком же настроении, как и они, и так же нерушимо верил в победу. С первых же слов увлекся и заговорил так, будто самодержавие уже свергнуто и нам остается только пожать плоды победы. Волнующие слова «свобода» и «счастье», «братство» и «равенство» повторялись мною так часто, с такой радостью и убеждением, что дружинники заулыбались, глаза у всех засияли надеждой, мечтой о новой, прекрасной жизни. Даже заиндевевшие, сивые усы дяди Максима дрогнули от хорошей улыбки. Но юному Сережке хотелось заглянуть еще дальше и выше.

— Нет, оратор, ты скажи: как оно при социализме получится? Понятно, я и сам знаю, а все ж таки интересно послушать…

Признаться, как будет выглядеть социалистическое общество в действительности, я представлял себе весьма смутно. Капитализм и частная собственность на землю, на средства и орудия производства, конечно, будут уничтожены, исчезнет страшный бич рабочего класса — безработица, исчезнут нищета и голод, эксплуатация человека человеком, темнота и невежество, власть перейдет в руки самого народа, и «кто был ничем, тот станет всем» — вот, пожалуй, все, что я мог сказать о социализме. Но, вероятно, именно потому, что социализм представлялся мне не очень ясно, в розовой дымке, я нарисовал перед дружинниками такую чудесную картину будущего, что все стало похоже на сказку, на лучезарную жар-птицу, на мечту…

— Да-а-а, все это хорошо, — почему-то вздохнув, сказал пекарь, — неизвестно только, когда оно будет…

— Когда нас не будет, — в том же тоне поддержал и кузнец.

— А ну-к что ж? — весело возразил Сережка, вскакивая на ноги. — Не мы, так паши дети доживут до социализма, а не дети, так внуки.

В устах безусого Сережки слова о детях и внуках прозвучали так забавно, что все невольно рассмеялись.

— А что оно такое «слобода», дяденьки? — неожиданно раздался голос Мишки за моей спиной.

Дядя Максим сердито оборвал его, стукнув прикладом о землю:

— Пошел вон, сорванец! Я ж тебе запретил сюда бегать! Убить могут!

Мишка резонно возразил:

— Вас-то не убили, ну и меня не убьют. Чай, я не маленький — за печкой сидеть. Я тоже воевать могу.

Мы рассмеялись, а Мишка обиделся:

— Что вы смеетесь, дяденьки? А кто все фонари здесь побил? Кто городовика отволтузил? Я и моя дружина!

— Видите, какой атаман Стенька Разин! — не без гордости отозвался отец.

— Оставьте его, дядя Максим, пусть смотрит, как революцию делают, — вступился за мальчика пекарь. — Казаки сюда и носу не сунут ночью.

Отец сдался:

— Да ладно уж, чего там, пришел — так оставайся на часок, померзни с нами.

Мишка обрадовался и немедленно засыпал нас вопросами:

— Вы говорите «слобода», а как это будет?

— Известно, как, — объяснил Сережка, — долой царя — и кончено.

— А потом что?

— Потом свободная республика будет, наша, значит, власть.

— А дальше? — не отставал Мишка.

— Что дальше?

— Я говорю: что дальше пойдет, за республикой?

— Ну, за республикой социализм сделаем, братство и равенство, — ухмыляясь, отозвался пекарь.

— А еще дальше?

— А еще дальше — отстань! — отмахнулся Сережка, не зная, как ответить въедливому мальчишке.

— При социализме хорошо будет, — мечтательно заговорил опять пекарь. — Всем буржуям дадим но шеям, помещикам по шеям, купцам тоже в загривок, одни пролетарии всех стран останутся, и всего будет вволю.

— Ух ты! — захлебнулся от удивления Мишка. — И настоящие коньки можно будет купить по дешевке?

— Ну и глупыш! При социализме, браток, никаких лавок не будет, крышка!

Мишка поражен:

— Но, но, заливай, дядя! Как это — без лавок?

— А оченно даже просто, — продолжал фантазировать пекарь. — Приходишь, значит, на главный склад разных товаров и бери что хочешь. «Здравствуйте, дядя заведующий, как поживаете? А ну-ка, дайте мне коньки серебряные или, к примеру, книжку про Илью Муромца, да с картинками, пожалуйста». А он тебе скажет, заведующий-то главным складом: «Пожалуйста, Миша, бери что нужно, только учись хорошенько, потому — при социализме дуракам не место».

Мишка поверил от всего сердца.

— Учиться — это я могу. Вот только пальтишко бы мне на вате да валенки по ногам. А то вишь какие — утонуть можно.

В отцовских валенках коротенький Мишка и в самом деле походил на кота в сапогах.

— Хватит болтать, парень, — оборвал беседу дядя Максим, — поди вон провода прикрути к колышкам! Видишь, зря торчат.

— Сей минутой! — охотно отозвался Мишка, направляясь в поход за баррикаду. — Я, дяденьки, все могу. Вы не глядите, что я такой вроде как маленький, в отца пошел: вишь, какой он коротыга…

— Я тебе дам «коротыга»! — пригрозил отец. — Иди живей!

— Бегу!

Мальчуган скрылся за баррикадой.

— Смышленый мальчишка растет, — похвалился отец. — Если наша возьмет, беспременно большим человеком будет. Голова!

Минутку все помолчали, глядя в огонь, который весело пожирал дрова.

Мороз, кажется, начал спадать. Но все так же торжественно сияло небо, так же было тихо. Лишь далеко, за Москвой-рекой, багрово полыхало пожарище.

— Должно быть, все еще сытинская горит, — заметил кузнец, показывая в сторону Замоскворечья. — Небо-то какое красное!

Сережка сердито накинулся на кузнеца:

— Что ты каркаешь, ворона? Кто тебе сказал, что это сытинская горит?

Дядя Максим подтвердил:

— Пропала твоя типография, сынок. Сначала, говорят, пушками громили, потом подожгли бумагу, и пошло…

Сережка растерялся, его мечта тотчас после свержения самодержавия поступить «в самую лучшую типографию» вмиг рассеялась. Он смотрел на зловещий кусок неба с таким горестным видом, словно там горело все его богатство и он остался нищим.

Глядя в ту же сторону, дядя Максим глухо произнес:

— Где-то теперь наш Петруха… жив ли?

Сережка в тревоге повернулся к отцу:

— Обязательно жив! Он же орел! Гужоновцы — такие ребята, в огонь и в воду пойдут за Петькой!

— А для чего мы так далеко путаем проволоку? — крикнул вдруг Мишка из-за баррикады.

— Ну и дружинник, не знает, для чего проволока! — укорил сына дядя Максим. — Да вот как налетят на нас конные, так и запутаются в этой проволоке, а мы их отсюда чик-чик!

Мишка радостно отозвался:

— Ух, здорово! Так им и надо — не лезь на народ!

Со стороны Каретного ряда показался большой патруль городовых, вооруженных берданками. Они шли настороженно, в страхе озираясь по сторонам.

— Ложись! — тревожно скомандовал дядя Максим.

Мы быстро исполнили команду, заняв за баррикадой заранее намеченные места.

— А зачем ложиться? — удивился Мишка, не замечая врага.

— Падай, тебе говорят! Падай! — резко прохрипел отец.

Мальчик упал.

Быть может, услышав крик дяди Максима, патруль вскинул винтовки и дал залп по нашей баррикаде.

Мы ответили частым огнем из револьверов. Дядя Максим разрядил свою винтовку.

Городовые бегом скрылись за поворотом, подхватив одного раненого.

Мы были очень довольны случайной стычкой и бегством врага. Сережка улюлюкал вслед патрулю.

Дядя Максим тотчас выскочил за баррикаду, крича на ходу:

— Вставай, Мишка, вставай! Беги скорей домой, разбойник!

По мальчик не двигался. Подвернув под себя руки, он лежал неподвижно. Голова по уши зарылась в снег.

Отец поспешно подхватил его на руки, с трудом пролез в проход и положил у костра.

Мы бросились к мальчику.

Я в ужасе смотрел на побелевшее лицо Мишки, запорошенное снегом. Густая, темная струйка крови медленно сползала по его щеке. Вражеская пуля пробила голову.

Отец простонал:

— Ах, Мишка, я же говорил тебе — сиди дома, а ты… эх ты!..

Он вдруг сорвался с места, выскочил за баррикаду и выпустил заряд в том направлении, куда скрылся патруль городовых.