Вейся над нами - Александр Ефимович Власов
А Трясогузка и не предполагал, что его персоной заинтересовались сразу в двух штабах. Будь он чуточку поосторожнее, не отправился бы он в то утро в свой обычный поход по городу. Но ничто не тревожило его. Наоборот, после удачного взрыва в кухне Трясогузка чувствовал себя настоящим героем и шагал по улицам с двумя своими помощниками так, будто не колчаковцы, а он и его армия хозяйничали в городе.
На Трясогузке был живописный наряд: кепка без козырька, рваный английский френч, в трех местах прошитый пулями. Френч доходил ему до колен, а дальше виднелась полоска пижамных брюк, прикрытых внизу солдатскими обмотками. Форма, в которой щеголяли его помощники, безошибочно указывала на то, что и они принадлежали к той же армии беспризорников.
Трое мальчишек подошли к вокзалу.
— А ну! — приказал Трясогузка.
Ребята хорошо знали дело. Они рассыпались в разные стороны и стали прочесывать все потаенные уголки, в которых могли ютиться временные поселенцы. Вскоре громкий свист возвестил, что поиски закончились успехом. Мальчишки собрались у выгребной ямы. Это было самое теплое место — привокзальная спальня для беспризорников. Сюда выгребали горячий шлак из паровозных топок. На шлаке лежала рогожа, а на ней сидел парнишка лет двенадцати. Он только что проснулся от свистка и теперь, протирая заспанные глаза, таращился на окружавших его ребят.
— Ты кто? — спросил Трясогузка.
— Оголец…
Это жаргонное словечко означало, что мальчишка — рядовой беспризорник.
— Вылазь!
Квартирант выгребной ямы поднялся, прихватил рогожу, выпрыгнул наверх и вдруг припустился со всех ног по путям.
Ребята с трудом догнали его. Трясогузка ловко подставил ногу, и «оголец» растянулся на песке, черном и жирном от мазута.
— Жрать хочешь? — спросил Трясогузка так, как будто между ними ничего не произошло.
Мальчик не проявил ни досады, оттого, что ему не удалось удрать, ни удивления. Напоминание о еде приятно отозвалось в его желудке. Он проглотил слюну и коротко произнес:
— Угу!
— Еще раз побежишь — догонять не будем! Останешься голодный! — объявил Трясогузка.
Он знал, что эта угроза будет держать беспризорника надежнее самой крепкой цепи.
— Пошли! — добавил Трясогузка и, не оглядываясь, зашлепал по шпалам.
В скверике на грязной, расшатанной скамейке состоялся прием нового беспризорника в армию Трясогузки. Процедура эта была не так уж проста. Новобранец прошел мандатную комиссию. Опрос вел Шурка Школяр — самый ученый из всей армии. Он умел читать и писать.
— Где жил? — задал он первый вопрос.
— В Чите, — ответил беспризорник и вдруг сам спросил: — А пожрать-то когда?
Трясогузка сидел заложив ногу на ногу, подрыгивая рваным ботинком. За это безостановочное подрыгивание и получил он свое прозвище. Вопрос новобранца заставил его скептически улыбнуться. Нога задрыгала еще чаще.
— Спрашиваем мы! — важно сказал он.
— Отец и мать есть? — продолжал Шурка.
— Нема…
— А где?
— Колчаковцы уволокли…
— Годен! — доложил Шурка Трясогузке, но вспомнил, что забыл спросить, как зовут мальчишку, и снова повернулся к нему.
— Звать-то как?
— Гаврюха Спицин.
— Какой еще Спицин! — возразил Трясогузка. — Спица, и все! Гаврюха Спица… Берем тебя на довольствие! Идем!..
На окраине города чернели развалины большого здания. Говорили, что одно время жили в нем чехи. А отчего оно сгорело, никто не знал. Высились уродливо перекрученные железные балки. Топорщились обугленные бревна. В сухую погоду ветер поднимал здесь тучи пепла и нес в поле. Никому и в голову не приходило, что под домом, в каменном подвале, сохранился склад.
Месяц назад, очутившись в незнакомом городе, Трясогузка забрел на пепелище, переночевал ночь за грудой кирпича, а наутро случайно обнаружил вход в подвал. Там стояли ящики с банками сгущенного молока и мясных консервов, лежали мешки сахара, рулоны белого батиста, порох в небольших продолговатых мешочках.
Два дня не вылезал Трясогузка из подвала — отъедался и отсыпался, а на третий день родился у него план — создать «армию» и отомстить за отца, расстрелянного белыми под Харьковом, за мать, умершую от тифа на далеком безымянном полустанке.
Беспризорников в городе было много: одни уезжали в поисках хлебных и теплых мест, другие приезжали в теплушках, в угольных ящиках, а то и прямо на буферах товарных вагонов. Сначала Трясогузка завербовал в свою армию Шурку Школяра. Вдвоем они положили болванку поперек рельс. Потом армия пополнилась за счет Димки Жилы, и они уже втроем ночью опустили в трубу генеральской кухни десяток мешочков с порохом.
А сегодня Трясогузка торжественно ввел в подвал нового бойца.
Пока Гаврюха Спица пальцами вытаскивал из банки куски консервированного мяса и напихивал давно пустовавший живот, ребята с любопытством приглядывались к нему. Трясогузка, заметив, с какой жадностью шарят глаза Гаврюхи по мешкам и ящикам, спросил:
— Давно не ел?
— С позавчера, — смачно чавкая, сказал Гаврюха. — Как в поезде ночью спер у солдата краюху хлеба, — так и все!
— Спер? — переспросил Трясогузка.
— Спе-е-ер! — невозмутимо ответил Спица.
— Забудь это слово! — вскипел Трясогузка.
— Ну, слямзил, — послушно поправился Гаврюха.
Трясогузка зло сплюнул в сторону.
— Бестолочь… Объясни ему, Шурка, и уставу научи!
Шурка Школяр важно откашлялся. Все разъяснения морального или политического характера Трясогузка поручал ему.
— Воровство отменяется! — внушительно произнес он. — У нас армия, а не… — он долго думал, но подходящее слово так и не пришло на ум, и Шурка выпалил: — А не вертеп! У нас склады продовольствия. Воровать незачем. Еды хватит до самой коммунии.
— До чего? — не понял Гаврюха.
— До коммунии, когда Ленин скажет: «Беляков больше нету! Распустить армию! Коммуния наступила! Езжайте, братцы, кто куда хочет — хоть к самому Черному морю! И ешьте, что нравится — хоть апельсины!»
Апельсины казались Шурке райской пищей. Он их никогда не пробовал и даже не видал. Зато в разговоре вспоминал к месту и не к месту.
— А сколько у Черного моря апельсинов! — мечтательно сказал он.
Трясогузка знал слабость Школяра и прервал его:
— Ты об уставе давай! Апельсины потом…
Шурка недовольно почесал нос, но послушался и стал внушать Гаврюхе:
— Теперь ты не оголец, а боец армии Трясогузки. В армию нашу мы берем только безродных беспризорников, у кого отца и мать беляки порешили. Мы все поклялись биться на смерть. А кто струсит, — тому гроб! — закончил свою речь Школяр. — Димка, неси флаг!
Димка Жила вынул из-за рулонов большое белое полотнище — копию маленьких флажков, — встал с ним перед Гаврюхой. Трясогузка подошел к нему сзади, приподнял за пояс.
— Поклянись на флаге!
Гаврюха не знал, что от него требуют, да и флаг его смутил.
— А чего он
