Ирина Богатырева - Луноликой матери девы

Тут подошел Ануй. Он пришел третьим, как оказалось, — я не видела, люди сказали. Еще сказали рядом со мной, что надеялся он первым быть в этом году. Многие думали о нем заранее, как о победителе. Но вдруг появилась Согдай. И Талай показал, что если б не она, он был бы первым. Мрачно смотрел Ануй, когда шел в круг.

А Согдай радостно на него взглянула, просто, как другу, крикнула звонким голосом:

— Смотри, я пришла первой! Ты рад?

Он не ответил. Подошел, встал с Талаем. Я видела, как переменилась Согдай в лице: будто лошадь на скаку оступилась, иной стала она вмиг, не осталось ни живости, ни радости, все на Ануя поглядывала исподтишка.

А он разглядел меня в толпе и сказал неожиданно громко, чтобы все слышали, хотя обращался к Талаю:

— Ошибся ты, конник, не ту деву вперед себя пустил. Царевна-то вон стоит. Что же делать теперь будешь? Не достанется тебе царской милости.

Все примолкли и стали оборачиваться ко мне. Шепот пошел кругом: люди из нашего стана соседям рассказывали, что всю весну Талай выезжал мою лошадь. Я ощутила, как вспыхнуло лицо, и громко крикнула:

— Ты не победу потерял, Ануй, ты себя на дороге оставил! Что случилось с тобой? Дух зависти в тебя вселился!

— Говори, что хочешь, царевна, только нечестные это были скачки! — гаркнул Ануй не своим голосом в приступе злобы.

Люди тут же зашумели. Кто за Ануя был, кто за Талая, кто и Согдай верил, но таких мало было, — все закричали, пытаясь дело решить.

Будто безумие охватило головы. Согдай стояла чуть не плача, я хотела подойти к ней, но люди задвигались, заволновались и не пускали меня. Ануй что-то выкрикивал, продолжая их разжигать, а Талай молчал — почему он молчал, отчего не сказал ни слова в свою защиту, не могла я понять. Мне казалось в тот миг, что Бело-Синяя высь обрушится вот-вот на всех нас.

Все спас Санталай, тоже оказавшийся в толпе. Как мальчишка вскарабкался он на дерево и крикнул так, что перекрыл все другие голоса. Мысль его была единственно верной:

— Пусть судит царь!

И все ее подхватили: «Пусть судит царь! Царь пусть судит!» — закричали вокруг, будто это и была та единственная истина, которой добивался каждый. В едином движении все двинулись к царскому месту и повлекли троих победителей.

Я не видела, что было дальше, но мне рассказывали. Люди волной накатили на холм, где отец награждал победителей, и, отхлынув, оставили Согдай, Талая и Ануя. Кто-то передал спор, все зашумели, но отец удержал их:

— Отчего вы не верите глазам? — спросил он. — Разве не могла эта дева первой прийти? Или вас смущает ее кровь?

Люди примолкли: не думали до того, что не верят глазам. Но кто-то из защитников Ануя крикнул, что тот должен был одержать победу: за Талаем он вторым конником всегда считался.

— Бело-Синий по-своему решает, — сказал отец. — Я не был там, но не вижу причин не верить людям, все видевшим. Кто первым пришел? — спросил отец.

И люди ответили глухим хором:

— Согдай, дочь Атиссы.

— Кто за ней был? — спросил отец, и люди откликнулись:

— Талай, сын Осварая.

— Кто третьим пришел?

— Ануй, сын Свирга, царь, — сказали все.

— Я не вижу причин не верить вам, люди, — сказал на это отец. — Если не верит вам Ануй, пусть скажет, какова его причина.

— Талай хотел победы деве, — сказал тогда Ануй, — но не этой, а твоей дочери, царь. Все знали то, когда готовил он ее к скачкам. Но лошадь Ал-Аштары сбила шаг, и тогда он уступил сестре. Это нечестно, царь. Пусть Талай считается первым, но не Согдай.

И тогда отец спросил Талая, верно ли это, правда ли, что готов был он на дороге уступить кому-то, а не честно вести игру. Талай ответил: нет. Он сказал, что желал мне победы как своей ученице, но раз лошадь сестры была легче, в том счастье сестры. Так он ответил моему отцу; я не была при этом, люди рассказывали.

И отец сказал Аную:

— Я вижу, ты имеешь что-то в сердце против этой девы. Победа любого другого была бы милее тебе, чем ее. У меня нет причин не верить людям: победа за Согдай. Но я не хочу оставлять розными сердца вас троих, вам долго еще кочевать в одном стане. Поэтому пусть вас судит Бело-Синий. Становитесь на ровную дорогу и идите три круга. Кто будет первым, тот прав.

— Я не ищу победы, царь, — сказал Талай на это. — Позволь мне уйти сейчас.

— Нет, — ответил отец. — Бело-Синий вас троих связал в один узел. Скачите вместе, и пусть будет ясно решение Бело-Синего.

И они втроем вернулись на ровную дорогу и скакали снова. Талай и Согдай пришли вместе. Лошадь Ануя споткнулась на третьем круге, не донеся до конца, он чуть не убился. Так рассудил Бело-Синий, и отец оставил победу за Согдай.

Я не видела этого. Другая забота тяготила меня в тот миг: Очи. Как хлынули люди к царю, оглянулась я — и увидела летящего к лесу всадника. По масти ли лошади или по посадке узнала Очи, но все во мне обмерло: я поняла, что она сделала выбор и уходит.

Что случилось со мной в тот момент, не описать. Все сомнения мои и раздумья, могу ли я вмешиваться в жизнь своих дев, влиять на их выбор, — все оставило меня, и я испытала боль, будто бы умирала моя сестра. Мне показалось, что я даже вскрикнула. Не задумываясь, бросилась к Учкту и помчалась за Очи следом.

Вот когда настоящие скачки для нас настали! Как умоляла я Учкту, как просила и понукала, плеткой ударила ее — словно птица она полетела, ни лености, ни спеси в ней не было. Чуяла она не хуже меня, что свершиться может что-то дурное. Или же это я, как лошадь, как зверь это чуяла, хотя умом своим не понимала: что? Откуда страх во мне? Очи сама владеет своей жизнью, ее не остановить. Но об этом не думала я, летела вперед.

Те, куда там! Я поляной — Очи уже в поле; я полем — она холмами; я холмами — она уже скрылась в лесу. Пустилась и я в лес; на ровной дороге Учкту моя так сократила разрыв между нами, что красную накладку горита видела я отчетливо на бедре у Очи. Кричала ей; не слышала или не хотела слышать она.

Пустившись в лес, трудно было не сбросить шага, но Учкту старалась. Гнедая куртка моей Очи все мелькала передо мной в голом, прозрачном лесу. Снова я ей кричала; не обернулась она.

А потом скрылась. Был овраг, еще полный снега; был каменистый откос, где древние мшистые камни торчали из прелой листвы, как лысые пегие стариковские черепа. Все время видела я ее, но вдруг — исчезла. Я продолжала скакать, но не чуяла, куда свернула она. Лес этот я не знала. Где охотничий домик Зонара, не знала тоже. Может, совсем рядом тот кедрач, о котором он говорил. Думая так, ехала вперед, только все тише, тише и, наконец, остановилась. Спешилась. Стояла и слушала лес. Птица пиликала трель прямо над моей головой. Упрямо затрещал поодаль дятел. В ветках зашумело, скатилось, застрекотало, потом порхнуло — белка сцепилась с сорокой. Учкту тяжело, потно дышала, вздувая бока. Все жило своей жизнью, а Очи рядом не было. Я села под дерево и заплакала.

И притупилось тогда сильнейшее предчувствие беды, оглушившее меня в первый миг. Всегда так: когда ясно, что уже ничего не изменишь, сердце становится холодным.

Глава 17

Танец Луны

Когда истекли из меня слезы, я стала себя успокаивать тем, что не все девы покинули меня. Потом вспомнила, что с закатом придут воины Луноликой, будут плясать свой танец, я хотела видеть его, а солнце уже клонилось и воздух серел. Я оседлала лошадь и шагом тронулась назад, позволяя Учкту самой находить дорогу.

Солнце почти закатилось, когда я въезжала в долину. Уже наградили победителей игр, уже прошла общая трапеза, когда длинные войлоки, как полы шуб великанов, накрывают посреди поляны. Люди разбредались к кострам. Я чуяла себя охотником, спустившимся с долгого зимовья: радостные лица, голоса и смех, музыка, тихое, теплое счастье были сторонними, неясными мне. От костров как будто быстрее стемнело. Глаза у всех блистали, лица горели весной — а я была холодной. Все вдруг стало не родным, словно в чужой люд я пришла, чужое веселье видела и даже понимала умом, что оно — хорошо, но не могла разделить с людьми их радость.

И вот, когда медленно я проезжала по поляне, вереница огней потянулась из леса, а потом, как далекий гром, долетели до меня тяжелые, мрачные удары Белого бубна: умм, умм, умм. Все во мне обмерло: это шли на танец новой весны Луноликой матери девы.

Они шли из леса к центру поляны, и люди, заслышав бубен, бросили все, потянулись и скоро создали им живую дорогу, по которой, как блистающая огнями змея, потекло шествие дев. Они шли неспешно, в руках их горели факелы. Они были одеты в длинные и широкие черные шубы, неподъемные черные шубы с высокими воротами, поднятыми до половины лица. Как каменные изваяния, одинаковые, широкоплечие, шли они. На головах их надеты были высокие красные колпаки с узкими полями, такие же высокие, как парики, которые носят замужние женщины. Но девы Луноликой — вечные девы, и их красные колпаки — символ избранности между жен.