Эсфирь Цюрупа - Друзья мои мальчишки

Капа с Алёной Ивановной проводили папу и тоже пришли к костру, и всем — маленьким и большим — было весело оттого, что летели в небо золотые искры, и оттого, что лес стал чистым и зелёным.

Когда же костёр прогорел, все родители с детьми разошлись в разные стороны, многие уже стали прощаться: мамы, папы и бабушки торопились к поезду. Только прадед и Алёна Ивановна остались у кострища. Нельзя оставлять в лесу недогоревший костёр: может налететь ветер, укатить головешку, вздуть пламя, и оно побежит по траве, по веткам и стволам. Сгорит лес, и не станет его зелёной красы, и негде будет жить белкам и птицам вить гнёзда. Поэтому Алёна Ивановна и прадед подгребали последние угли, в них угасали синие огоньки и подёргивались седым пеплом. Матвей услышал, как прадед сказал Алёне Ивановне:

— Заведующая предлагала…

— И что же? — спросила Алёна Ивановна.

— Знаете ли, наша прабабушка своеобразно выражает своё мнение. Она сказала с искренним возмущением: «Что же, дача будет стоять, как дура?» — ответил прадед.

Алёна Ивановна рассмеялась.

«О чём они говорят, почему дача будет стоять, как дура?» — мельком подумал Матвей.

Капа потянула его за руку:

— Давай играть в дочки-матери.

— Я в девчоночьи игры не играю, — ответил он.

— Давай в папки-дочери. Ты пойдёшь на работу, а я буду спать под ёлкой. Тут наш дом. — И, не слушая его возражений, она полезла под низкую лохматую еловую ветку.

И сразу вылезла обратно.

Личико её вытянулось, глаза стали круглыми от испуга.

— Там белочка… — сказала Капа. — Она упала и разбилась. — Подбежав к Алёне Ивановне, Капа спрятала лицо ей в колени и заплакала.

Прадед отвёл тяжёлую ветку. На земле, у ствола, лежал неподвижный зверёк. Задняя ножка была вытянута, кровь запеклась на шёрстке. Прадед осторожно взял белку в ладони и почувствовал, как колотится её сердце. Белка напряглась, извернулась и попыталась куснуть его за палец.

— Силёнки ещё есть, — сказал прадед. — Выживет. Видно, какой-то злодей подстрелил её и не нашёл в темноте. То-то я слышал ночью выстрел!

— Да разве можно здесь охотиться? — волновалась Алёна Ивановна. — Тут же не дикий лес, тут же небольшая зелёная зона — для посёлка оставлена, для ребятишек…

— Какой он охотник! — отозвался прадед. — Ночью охотник не охотится. А это так… ночной вор, браконьер. Знал я таких. Рыщет с фонарём, случаем попадётся ему белка, он ослепит светом и выстрелит в упор, она ж, бедняжка, небось окаменеет от страха… Не охота, а убийство. Подлец такой. Поймать бы его…

— Мой папа приедет и поймает, — сказала Капа.

Вышли из леса. Прадед нёс белку в ладонях. Она лежала смирно, словно поняла, что люди хотят ей помочь.

— Он тут всех белок распугает, — волновалась Алёна Ивановна. — То-то их не стало видно в последние дни.

— И к нам вчера белки не пришли из бочки пить, и орехи на окне все целы, — сказал Матвей.

Шли по улице Зелёной, и все люди, которые встречались, жалели раненого зверька. Встретился им и сторож.

— Взгляните, Фёдор Фаддеич, — пожаловалась ему Алёна Ивановна, — взгляните, какое злодейство, ночной вор белочку подстрелил.

Сторож взглянул.

— Не добита — не добыта, — буркнул он и пошёл своей дорогой.

Алёна Ивановна утешала Капу:

— Мы её вылечим, доченька.

— Отнесём её нашей прабабушке, — сказал прадед. — Она нас с Матвеем всегда вылечивает, когда мы болеем.

— А я буду приходить проведывать, — сказала Капа.

И сразу откуда-то из-за спины Матвея, из-под рук прадеда вывернулись Пискля и Панков.

— И я-а!.. — заканючил Пискля.

— И я! — заявил Панков.

— И я — можно? — тихо спросил Дёмочкин.

Оказалось, он шагал позади всех. Прадед пропустил его вперёд.

— Можно, — сказал прадед. — Конечно, приходите, если Алёна Ивановна позволит.

Глава 8. Выстрел в лесу

И они стали ходить проведывать белку, впятером: Капа, Дёмочкин, Панков, Пискля и Алёна Ивановна.

Белка жила на террасе в корзинке на шерстяном свитере, из которого Матвей давно уже вырос, а Матвей положил туда ещё синий шерстяной носок, и Капа принесла кукольное одеяло.

Белкину раненую ногу прабабушка мазала лекарством, перевязывала, а белка перегрызала бинт, лечилась сама, зализывала рану языком. Но скоро она привыкла к прабабушкиным уговорам и ласковым рукам и терпеливо сносила перевязки, легонько покусывая прабабушке пальцы. Капа кормила белку орехами и звонко смеялась, когда зверёк отбирал у неё из рук орех и грыз, держа двумя лапами.

Рана поджила, но белка, сидя на задних лапах, раненую ножку ставила не прямо, а выдвигала в сторону.

— Как же она будет лазать по деревьям? — беспокоился Матвей.

— Ничего, приспособится, — говорила прабабушка.

Окна на террасе стояли настежь, но белка не уходила. Когда приходил Гамбринус, она вспрыгивала на спинку старого дивана и оттуда громко цокала: «цок-цок-цок» — дразнила его. А пить ходила из бочки у террасы и возвращалась обратно. Но однажды белка исчезла.

— Не хочу, чтоб она уходила в лес! — забеспокоился Матвей.

— Да, наверно, она по участку прыгает. Что ей одной в лесу делать?

— А может, там ещё остались белки, — спорил Матвей.

Но что удивительно — вместе с белкой пропали из корзины синий носок и кукольное одеяло.

Когда же после обеда прабабушка прилегла отдыхать на диван, в его высокой спинке что-то шумно завозилось, и пружина звякнула, как гитарная струна. Прадед отодвинул от стены диван вместе с лежавшей прабабушкой, посмотрел, а спинка сзади прогрызена, и из дырки выглядывает рыжий хвост. Белка! Она поселилась в спинке дивана. Вот спрятала хвост и выставила мордочку. Да что ж это такое? Её не узнать! Вся до самых глаз обросла синим пухом! Матвей даже испугался. А прабабушка засмеялась: белка разодрала носок, пухом устилает себе гнездо.

Однажды, когда вся компания пришла из детского сада проведывать белку, Панков с видом заговорщика потянул Матвея за руку и стал так чудно подмигивать глазом. Матвей, озадаченный, пошёл за ним сразу.

Они сошли со ступенек террасы, остановились в гущине малинника, и там, пощипывая ягоды и продолжая чудно подмигивать, Панков таинственно сообщил:

— Я придумал!

— Что? — не понял Матвей.

— Я придумал самое главное: как заставить их — твою прабабушку и прадеда — отдать тебя к нам в детский сад!

— Да? — удивился Матвей… — И они послушаются?

— Обязательно! — убеждённо сказал Панков. И опять моргнул.

— Тебе чего-нибудь в глаз попало? — спросил Матвей.

— Нет, — ответил Панков. — Когда про тайну рассказывают, всегда подмигивают. Я в кино видал. Давай сюда ухо!

Матвей пододвинул ухо, и Панков стал ему что-то нашёптывать. Вокруг никого не было, кроме Гамбринуса, но Панков решил, что лучше говорить шёпотом, если — тайна.

— Не дуй так сильно, а то щекотно. — Матвей почесал в ухе и стал опять слушать.

— Понял? — спросил Панков.

— Ага. А где мы возьмём?

— В лесу. Я уже отодрал.

— А чем царапать?

— Гвоздём, — сказал Панков. — А как твоего прадеда зовут?

— Кузьма Феофанович.

— Кузьма Фи… как? — спросил Панков.

— Феофанович.

— Нет, такое я не могу, — сказал, засомневавшись, Панков. — Фи-фе… как?

— Феофанович! — потеряв терпение, зашипел Матвей. — А как он её найдёт?

— Станет копать и найдёт.

— А зачем ему копать!

— Чудак, попроси его, чтоб он тебе грядку вскопал!

Тайный план был такой хитрый, что Матвей больше ни о чём думать не мог, только об этом деле. Даже прабабушка заметила, что он чем-то озабочен, — за ужином не замечал, что глотает, гречневую кашу съел всю до крупинки без всяких «не-а!».

А когда выпил кисель, вместо «спасибо» спросил:

— А киселя сегодня не будет?

— Прадед, — сказала прабабушка, — пощупай ему голову, нет ли у него жара.

— Нет у него жара, — ответил прадед, подержав загорелую морщинистую руку у Матвея на лбу. — Просто человек мысленно решает мировые проблемы.

Матвей покосился на прадеда: насмешничает? Уж не догадался ли? Нет, прадед ни о чём не догадался. Прадед смотрел на белку. Она утащила со стола сушку и грызла её теперь на верхушке дивана.

Матвей отнёс на кухню тарелки, поставил хлеб в шкаф.

— Можешь гулять, — сказала прабабушка. — Только недолго и недалеко, лучше — на участке. А то ведь уже не июнь — июль, август начался, темнеет рано. Я не хочу, чтобы ты в темноте по улице расхаживал.

Прабабушка даже удивилась — до чего он сегодня был старательным и послушным. Он гулял недолго и на своём участке. Он пять раз возвращался на террасу. И канючил:

— Пра-адед, вскопай мне грядку, я буду сажать…