Ахто Леви - Такой смешной король! Повесть третья: Капкан

Иван, конечно, отрицал.

— В нашем колхозе кто образованный, тот жил как барин, других и за людей не считали… Одно слово — колхозник.

Король не имел представления о колхозе, разве что доводилось услышать от заседавших некогда в торжественной комнате гостей Алфреда.

— А у вас в колхозе тоже спали под одним одеялом? — уточнял Король. — И это… — хотел еще кое о чем расспросить насчет колхоза с «одним одеялом», но постеснялся.

— Да нет! — Короля озадачило это «да нет», он был не в состоянии уразуметь: да или нет? Но Иван задумался и продолжал: — Ну да, кто очень бедно жил, то конечно… Спали на печи, и одеял не густо…

Эх, был бы хоть Иван дома, размышлял Король на бегу. Город уже покоился в тиши, улицы пустовали, встречались редкие прохожие, за иными воротами раздавалось собачье предупреждающее рычанье, тут и там каркали вороны, пахло дымом — типичным запахом городов, где в домах печное отопление…

У Калитко Король чувствовал себя больше по-домашнему, чем с Алфредом и Земляникой. Когда они одно время жили все в Карула у матери Вальве, вечно всем недовольной, Алфред наставлял Его Величество:

— Все мы теперь в трудном положении, и ты должен относиться к Йентсу, как к брату.

Но Его Величество не мог относиться к ничтожному Йентсу, как к брату.

В ателье Калитко люди тоже собирались, как когда-то в небесно-синем доме в торжественной комнате. Чудаковатые люди, по представлению Короля. Особенно его забавляло, как двое русских, Калитко и Заморский, время от времени разговаривали между собой по-эстонски.

Заморский — художник, как и Калитко. У него при немцах тоже было ателье, теперь не стало, но почему не стало — Король не знал, поскольку только наблюдал и не любил расспрашивать. Он по-прежнему предпочитал до всего доходить собственным умом. Заморский приходил к Калитко рисовать масляными красками большую картину, называл он ее «Мировая Истерия». С Калитко они вели беседы о жизни, о политике, о живописи. Заморского Король помнил еще с тех времен, когда тот только-только объявился в городе Журавлей. Он тогда часто встречался Королю — высокий и грузный, в коричневом костюме. Король поражался его манере ходить: на цыпочках.

Заморский передвигался по улицам, словно крался. Король с интересом следил за ним, надеясь увидеть, коснется он каблуками тротуара хоть раз, — не дождался.

Встречал он Заморского и в обществе других людей, мужчин и женщин, и установил, что между собой они говорили на языке, который ни на какой не похож; при немцах он встречался Королю с немцами и говорил по-немецки, в этом Его Величество уже разбирался, но всегда везде на цыпочках… Король не знал, что и думать — с какой планеты эта личность?

Он очень удивился, застав однажды Заморского у Калитко. Тогда-то, собственно, он и узнал, что этот странный тип есть Заморский, хотя никто ему не объяснил, что это означает. Надо сказать, что Жора Калитко говорил неплохо на родном языке Короля Люксембургского — на эстонском, но вместо «ты» он говорил «те», вместо «сюда» — «суйда», вместо «пришел» — «ушло» и так далее. Примерно так же великолепно объяснялся на эстонском и Заморский, которого никто не называл по имени. До чего же интересный получался у Жоры с Заморским говор, когда они оба спорили «по-эстонски»!

Часто бывали у Калитко красивая русская женщина, Ирина, и пограничный офицер Григорий. Что офицер — пограничник, Королю разъяснил Маленький Иван: такая ярко-зеленая форма с двумя рядами пуговиц на кителе принадлежит только пограничникам. Приходили к Жоре и другие люди, главным образом одалживать керосин для примуса.

Когда к Жоре приходили гости, почти всегда распивали водку. Гости сидели в передней комнате за длинным дощатым столом, в это время в задней, где у Калитко расставлены топчаны, коротали время Иван с Королем, валяясь на «кровати» за картинами, на той самой, которую Иван называл нарами, что также для уха Короля звучало непривычно. Таким образом, первая комната в ателье Калитко стала для Короля своего рода «торжественной»: здесь также говорилось про жизнь, следовательно, отсюда исходила информация о ней.

Очень скоро смекнул Король, что Ирина с Григорием каждый раз остаются вдвоем в ателье, остальные один за другим уходят, последний Жора. Уходя, он и Короля с Иваном прихватывает, говоря:

— Ну-с, лежебоки! Давайте проветримся на ночь…

Так бывало и среди бела дня. Спрашивается: зачем проветриваться днем? Правда, днем Калитко обычно гонял их в замок: «Сбегайте, ребята, в свой склад, может, там еще табачок завалялся».

Под складом разумелось родовое поместье Его Величества. Табак здесь уже давно не валялся, и об этом знали все — и Иван, и Король, и сам Калитко. То был предлог выпроводить их из дома. Король прекрасно понял: у Ирины и Григория любовь. Им необходимо прижиматься и тайно целоваться, но сада своего, как у Земляники, у них нет, вот и встречаются у Жоры.

Побывать в замке Королю всегда интересно. Казалось бы, что притягательного в нем? Вроде все здесь знает… А Иван? Он всегда с удовольствием провожал Короля. Едва оказавшись в стенах замка, Король преображался, становился значительным, даже по-своему величественным. Ему нравилось демонстрировать свое превосходство в знании как замка, так и всевозможных случаев из его истории, и держался так, словно сведения, какими был богат или какие выдумал, он получил как бы в наследство от своих предков — ушедших в иной мир давних владельцев замка; про герцога Магнуса говорил этак скороговоркой, называя его по-свойски просто Магнусом, словно какого-нибудь двоюродного-троюродного дядю. Кое-что он читал, кое-что слышал про шведских королей, имевших отношение к замку в Журавлях, и врал об этом безбожно, нес несусветную чушь. Как не соврать, когда эта ворона, темнота, то есть Иван, слушает, забывая закрыть рот…

Конечно, он счел возможным приглашать Ивана в свой замок как равного, потому что… Если честно признаться, других вассалов у него в данное время не было. Кроме того, очутившись без собственного двора, даже без повара, словно в изгнании, он был гостеприимно принят простыми людьми — народом в ателье Жоры, а ввел его сюда не кто другой, как Иван Родионович. Король Люксембургский не мог допустить, чтобы когда-либо в его адрес имелось основание сказать, будто он лишен благородства.

Табака и папиросной бумаги не хранили больше в замковой церкви — что поделаешь! Славно, что не ленился Иван, когда всего этого здесь хватало: он с помощью Короля натаскал большие запасы в ателье Калитко. Будучи в замке, Король попадал в машину времени и с ней в вечность — необъяснимое прошлое и таинство грядущего. Он даже не умел свои чувства расшифровать. Как-то пришла ему в голову фантазия остаться в замке на ночь: хотел сознательно испытать страх. Сначала страха не было. Потемнело. С моря дул сильный ветер, гудел в трубах, свистел в разбитых стеклах окон, на других этажах, в башнях грохотало, что-то где-то скрипело, стонало словно человеческим голосом, и тогда пришел страх.

Вспомнились замученные люди, дурные запахи поразили обоняние, шумы ветра трансформировались в крики о помощи, врезались в уши, затрепетало сердце. Он взобрался на широкий подоконник, здесь в сырости и дрожал до утра. Несмотря на пережитые страхи, он понял: замок — самое любимое место для него во всем мире. Пусть лишь в фантазиях он его собственность, но ведь сюда нет входа другим, кому неизвестны только ему доступные лазейки.

Замок уже не стал запретным после возвращения на Островную Землю «марсиан». Островитяне, конечно, боялись, и Король боялся, что опять будут стоять везде матросы с винтовками, но нет — не стояли. Люди могли ходить везде. Но все равно боялись: сегодня часовых нет — завтра поставят, и все станет, как тогда…

Пока же ничего такого не наблюдалось. Из его бывших верноподданных в городе обнаружился только Свен. Проживал он все там же, на улице Моря. Но, странное дело, Свен сторонился Короля. Он шлялся по городу в обществе субъектов, одного из которых звали Деревянная Нога, что вообще не означало, будто он обладал деревянной ногой; другого звали Комсюк. Так прозвал этого долговязого самоуверенного парня народ Тори. Хотя какой уж тут народ!.. Сплошная мелюзга. В свое время Король их даже не замечал: он был уже королем, а эти еще пи́сали в горшок. Но теперь уже и «эти» что-то из себя представляли. И народец этот прозвал Комсюка Комсюком за то, что он везде с апломбом заявлял, будто он комсомолец. Но что это такое — никто из людей Тори любого возраста не мог бы сказать. Непонятно, за какие достоинства Свен избрал такого своим сюзереном. Объяснимо лишь то, отчего он стал сторониться Короля: несомненно, в связи с Алфредом и его службой в немецкой самообороне. Одним словом, Свен изменил ему.

С Иваном тоже не сразу до конца определились отношения, в основном из-за невоспитанности последнего, к чему можно отнести его скрытность, мнительность, сомнения по поводу каких-нибудь рассказов Его Величества. Выражалось это обычно так: Король что-то рассказывал, а Иван…