Нина Кочубей - Артем Скворцов — рабочий человек

— А я знаю, чей это шалаш! Какого-нибудь охотника! — высказала на обратном пути предположение Вика.

— Или рыбака, — поддержала ее Лена. — Правда?..

Мальчики молчали.

Артемке казалось, что Митька чем-то взволнован. Чем? Может, к шалашу это вовсе не имеет отношения?.. Может, это совсем из-за чего-то другого? Из-за чего? И что подобрал и положил себе в карман Митька у тихой заводи? Или это Артемке показалось?..

Вечером в избе было шумно.

Председатель колхоза Алексей Кузьмич и Николай Семенович то говорили о колхозных делах, то вспоминали фронтовых товарищей, то опять возвращались к сенокосу, к нуждам строительства.

— С каменщиками еще куда ни шло, стены возведем. Слесарей не найти! — сокрушался председатель. — А без автопоилок какой же коровник!

— Сделаем, сделаем автопоилки, — успокаивал его Коваль, — Вот завтра с утра и приступим. Только бы материал был.

— Это все как раз есть, раздобыли! — Председатель недоверчиво, словно прицениваясь, смотрел на Митьку, на Артемку, вздыхал: — Уж больно молоды твои помощники. Да и мало вас…

— Нас мало, но мы в тельняшках! — озорно подмигнул мальчикам Коваль, — Так, Митя? — И повернулся к председателю, — Ты, Кузьмич, не беспокойся. Все будет, как надо, все путем.

— Спать где будете, слесари? — шутливо спросила после ужина Валентина Ивановна. — Можно в избе, можно в чулане — там прохладнее, а то и на сеновале.

— На сеновале! — разом крикнули Артемка с Митькой.

— А мне, если можно, в чулане, — попросил Коваль.

— Отчего же не можно? Можно! Места у нас много. — И Валентина Ивановна ушла устраивать постели.

Артемка набрался духу:

— Мы сегодня в лесу какой-то шалаш видели.

Митька почему-то посмотрел на него осуждающе.

Алексей Кузьмич не удивился.

— Шалаш? Это сейчас не диво. Можете целый город из шалашей встретить — сенокос!

«Вон что! — подумал разочарованно Артемка. — Как же мне это сразу в голову не пришло? Шалаши строят для себя косари!»

Артемка идет по следу

Никогда еще Артемка не спал на сеновале! Воздух какой!..

В городской квартире, даже если на дворе лето и распахнуты все окна, все равно не дышится так хорошо! А от сена, на котором он лежит рядом с Митькой, аромат — и передать невозможно какой. Конечно, ведь в сене столько разных луговых трав. Тут тебе и ромашка, и колокольчик…

Но и непривычно. Шуршит под тобой все от каждого движения, а где-то рядом, за бревенчатой стеной жует жвачку и шумно вздыхает о чем-то корова. Не спится ей чего-то. Как и Артемке. А вот Митька — удивительный человек! — как бухнулся, так сразу словно провалился. Заснул. Даже на Артемкин оклик не отозвался. Вот это сон!

Артемка лежит с открытыми глазами, ловит ухом ночные звуки, думает…

Вот близко от дома кто-то проехал на телеге, грохоча го ли пустым ведром, то ли еще чем. Вот где-то далеко, может, на самом краю деревни, засмеялась громко женщина, потом тявкнула собака, ей отозвалась другая, третья… Тоже чего-то не спят.

А Митька спит.

Все-таки что же он за человек? Вроде бы и неплохой. А с другой стороны… На рынке какими-то загадочными ягодами торгует. А сегодня у шалаша? Ведь он точно поднял что-то с земли и спрятал в карман. А сделал вид, что ничего такого не было. Но Артемка же видел! Потом, когда в деревню возвращались, Митька все время осторожно озирался по сторонам. Кого он высматривал? Он же в этих местах впервые, тут у него не может быть никаких знакомых. Странно все это, очень странно…

Опять гавкнула собака. На кого это она? Наверно, во сне. Ведь теперь уж все спят. И люди, и коровы… Тишина… А кругом — зеленый луг с цветами и… Вика! В широкополой соломенной шляпе, в сарафане с оборкой. Откуда тут Вика? А-а, она собирает землянику! Вика протягивает Артемке ладонь, на ладони ягоды. Крупные алые…

Вдвоем они идут извилистой тропинкой, хитроумно и путанно бегущей к заводи, на берегу которой стоит шалаш… Артемке почему-то вдруг становится страшно от предчувствия беды. Ему кажется, что кто-то, очень опасный, вот-вот появится из густой чащобы…

И в самом деле послышался шорох. Артемка отважно шагнул вперед, заслонил собой Вику и хотел закричать, позвать на помощь, но крик не получился! Артемка напряг все силы, закричал и… проснулся.

Он открыл глаза и несколько секунд ничего не мог понять: ни луга, ни Вики. Где он? Тишина, тьма, маленький кусочек черного неба, а на нем дрожащая капля звезды… Но шорох из чащобы повторился! Артемка окончательно сбросил сон. «Какая чащоба! Чащоба приснилась». Он напряженно прислушался к ночи. Так и есть! По лестнице, прислоненной к амбару, кто-то осторожно лезет на сеновал!..

Стараясь не шуршать сеном, Артемка протянул руку, чтобы тихонько разбудить Митьку. Рука натолкнулась на пустоту. Митьки не было. Тогда Артемка осторожно привстал, подтянулся к краю лаза, глянул вниз. Митька, бесшумно, как тень, спускался по лестнице на землю. Легко, по-кошачьи пройдя двор, он беззвучно отворил калитку и выскользнул на улицу. «Значит, Митька вовсе не спал, а только притворялся! Ждал, чтобы я скорей заснул! — догадался Артемка. — Зачем? Что он задумал?..»

Артемка тоже, стараясь предупредить каждый шорох, спустился с сеновала и, крадучись, пошел следом за Митькой…

Держась на расстоянии от Меркулова, Артемка миновал льняное поле, мостик через Раменку, вышел на проселок. И вдруг все понял: Митька идет к шалашу! Конечно, построили его никакие не колхозники, убирающие сено. Если бы это было так, трава около шалаша и вокруг была бы скошена. Нет, там живет кто-то другой, тот, что по ночам ворует в деревне огурцы. Он прячется от людей, и Митька знает, кто это.

Огромная лунища неожиданно вывалилась из тучи, осветила дорогу, и Артемка в страхе замер, прижался к стволу дерева. Но Митька шел не оглядываясь. Свернув с проселка, он часто ошибался, путал тропинки, но, видимо, запомнив основное направление, упрямо шел вперед.

Запах воды, прохладу Артемка почувствовал внезапно… Значит, где-то близко… Пришли…

Митькина фигура исчезла из глаз, скрылась в кустарнике, но теперь Артемка и сам уже знал дорогу к шалашу, не собьется! Только бы не выдать себя…

Чем ближе было к цели, тем осторожнее шел Артемка, чувствуя, как в душе постепенно появляется страх. Вот и то место, где тропинка ныряет в березнячок, а из него круто взбегает на взгорок, поросший мать-и-мачехой. Там и шалаш… Может, затаиться пока здесь, в березнячке, не подходить к шалашу близко?..

Надоедали комары. Они занудливо звенели над самым ухом, лезли в нос, за ворот, кусали сквозь рубашку. Вдруг Артемка услышал чьи-то знакомые голоса. В ночной тишине казалось, что говорят совсем рядом. Забыв о комарах, стараясь не обращать на них внимания, Артемка осторожно раздвинул ветки березок-малолеток и застыл, неподвижный, ошеломленный: на взгорке, поросшем мать-и-мачехой, на фоне лунного в звездах неба он увидел двоих: Митьку и женщину с распущенными до плеч волосами, в широких брюках… Он сразу ее узнал! Это она, та ночная гостья, «Харри», которая выпрыгнула из квартиры Кондратьевны! И снова, как тогда, в ту ночь, Артемка почувствовал, что не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, не в силах даже закричать…

— Последний раз тебе говорю: отдай киноаппарат! Отдай, хуже будет! — горячился Митька.

— А ты докажи, что его взял я! — зло крикнула женщина голосом… Акулы.

— Я докажу! Ты не волнуйся, докажу!

— А сам не погоришь?

— И пусть погорю! Но аппарат ребятам верну.

— Тебе, видать, за решеткой хочется посидеть? Или надеешься сухим из воды выйти?

— И посижу за решеткой! Не твоя печаль. А аппарат ребятам верну! — упрямо твердил свое Митька.

— Ты дурак! — заорал Акула. — Дурак! Мне за него кучу денег отвалят, я тебе сколько хочешь дам! Поедешь к своему Карскому морю, к своим белым медведям! Обещал и дам!

— Не нужны мне твои деньги! Подавись ты ими… ворюга! А к морю я и без твоих хлопот уеду, пешком уйду!

— А-а… Ворюга!.. А кто на стреме стоял, когда я аппарат уводил, не ты?

«На стреме? — пронеслось в Артемкиной голове. — Так вот он тот, третий!..»

— Ну я, я стоял! — тоже закричал Митька. — И я не отказываюсь, я где хочешь это скажу, а ты мне сейчас же отдай аппарат! Слышишь, отдай!

— Да ты не кричи, тише! — в голосе Акулы вдруг промелькнула угроза, — Тише! Мы ж свои люди, разберемся… Иди, иди домой, завтра поговорим.

Но Митька не отступал:

— Отдай кинокамеру!

В руках у Пашки появилась палка. Он занес ее над головой, замахнулся…

— Не смей, Акула! — не помня себя, закричал Артемка. На какую-то долю секунды двое на пригорке замерли, а потом Пашка резко бросился в темноту, в лесные заросли, и оттуда долго слышался удаляющийся хруст веток.

— Артем, ты? — ничуть не удивившись, спросил Митька.