Старшая сестра - Воронкова Любовь Федоровна

– Только смотрите отцу ничего не говорите! – приказала она ребятам. – Нечего его зря расстраивать.

В прихожей раздался звонок.

– Ну вот и он идёт. Зина, помалкивай!

И, превозмогая слабость, она стала доставать из буфета хлеб и тарелки.

Отец, как всегда, сначала снял свою пахнущую дымом и гарью спецовку, потом долго мылся под краном. С обычными своими вопросами: как дела? как уроки? какие отметки? что нового у Изюмки? – отец сел за стол, усталый и проголодавшийся.

– Что-то сегодня у нас Зина за старшего? – пошутил он, когда Зина подала на стол горячую кастрюлю.

Мать, чувствуя, что в глазах слегка темнеет, постаралась улыбнуться:

– Да вот, заленилась… Барыней посидеть хочу…

– Здорово! – усмехнулся отец. – Ребята, слышите? Мать-то у нас барыней захотела быть! Да сумеешь ли? Вот жена нашего инженера Белокурова, говорят, вправду барыня. То подай, это прими, а сама от безделья замучилась! И откуда в наше время берутся такие люди?..

Мать слушала его улыбаясь. Слова доносились до неё откуда-то издалека, сквозь шум и звон в ушах. С трудом уловив смысл его речи, она ответила:

– Может, у богатых родителей росла… Избаловали немножко… То в школе училась… то в институте училась… Работать… человеку не пришлось…

– Где она там училась! – прервал отец. – Семилетку закончить духу не хватило. И кабы правда из учёных, а то ведь из нашего же брата: диспетчером работала. Люди-то ведь знают, помнят её!.. Дай мне соль, пожалуйста.

Мать протянула руку, чтобы подвинуть ему соль. Но рука её беспомощно упала, и, слабо застонав сквозь стиснутые зубы, мать схватилась за грудь и склонилась головой на стол.

Отец, сразу побелевший, вскочил и подбежал к ней:

– Что с тобой? Что с тобой?

– Мама! Мама! – закричала Изюмка.

Антон заплакал в голос. Зина, уронив учебник, выскочила из-за стола.

Отец перенёс маму на диван, подложил ей подушку под голову. Мама подняла на него глаза, и по этому беспомощному взгляду он понял, как тяжело она больна.

– Да ты совсем больная! – сдерживаясь, чтобы не кричать, сурово сказал он. – И молчишь! Эх ты, «барыня»! И как же тебе не стыдно!

Отец подозвал Зину:

– Зина, положи компресс. Не отходи от мамы. Я сейчас сбегаю, позвоню доктору.

Врач пришёл тотчас – заводская больница была недалеко. Детей отослали в спальню.

Зина обняла Антона и Изюмку, прижала их к себе, уговаривая молчать. Из комнаты слышны были негромкие голоса отца и доктора.

– Сердечный приступ, – внятно сказал доктор, – в больницу немедленно. Сейчас пришлю машину. И что же вы так медлили? Ведь она уже давно больна! Не давайте ей ни вставать, ни двигаться – ни в коем случае! Слышите? – обратился он к отцу.

– Да, да. Слышу, слышу, – торопливо и как-то растерянно сказал отец.

Доктор ушёл. Отец запер за ним дверь. Потом позвал детей.

– Идите сюда, – сказал он (и Зина не узнала ни его лица, ни его голоса), – побудем все вместе с матерью. Её сейчас увезут.

Зина со страхом поглядела на отца:

– Что, папа? Разве надо в больницу?

Антон, услышав, что мать увезут, заревел, не умея плакать тихо. А Изюмка, не слушая ничьих уговоров, бросилась к матери на грудь, обняла её и, заглядывая в лицо, закричала:

– Мама, мама, открой глазки! Я больше никогда не буду баловаться! Мама, открой глазки!..

И, словно услышав откуда-то, из неведомой дали, голос ребёнка, зовущего её, мать медленно открыла глаза. В глубине тусклых зрачков постепенно загоралось сознание. Она переводила взгляд с одного лица на другое, подолгу задерживаясь на каждом из них, будто хотела унести с собой отражение их в своих глазах в ту неведомую тьму, куда отходила навеки.

Под окном прогудела машина. Пришла «скорая помощь».

– Зина… жалей маленьких… – сказала мама, прощаясь с детьми, – береги отца… береги отца…

Это были её последние слова.

Под громкий плач детей её на носилках унесли из комнаты. Отец уехал вместе с нею в больницу.

Ночью она потеряла сознание и к утру умерла от паралича сердца. Наступил день. Отец вернулся к своей семье один, оглушённый горем, немой, почерневший, как дерево, в которое ударила молния.