Энна Аленник - Журавленко и мы

Тут Маринка не выдержала:

— Вы сами больше меня виноваты! Кто выхватил мою тряпку? Кто бросил мокрый кирпичик в контейнер и начал со мной танцевать? Ведь вы, дядя Серёжа! Ну, помните?..

Сергея Кудрявцева словно молнией ударило в морозный вечер. От неожиданности — остолбенел. Потом он обернулся и, прикрывая неловкость улыбкой, глянул на Журавленко:

— А было такое дело… Вот чёрт возьми, а… Ну, ладно, Иван Григорьевич, всё хорошо, что хорошо кончается!

Журавленко смотрел сквозь стекло на заснеженные ветки.

— Нет. Не согласен, — сказал он, не повернув головы, не то Кудрявцеву, не то себе и этим веткам в Парке Победы. — Должно и начинаться без нелепых, тупых оплошностей, и продолжаться…

— Вот хотите, — никаких тупых оплошностей больше никогда не будет. Ну ни одной! — заявила Маринка, и так авторитетно, что взрослые засмеялись, а Журавленко громче всех.

Когда он приехал домой, было начало двенадцатого.

В его комнате дожидались маленький очкастый мастер и высокий, сутулый. Чтобы скоротать время, они играли в шахматы. А годившийся им в сыновья третий помощник следил за игрой. Он недавно стремглав появился в лыжном костюме, с лыжными палками, с обветренным лицом, — прямо с какого-то соревнования.

— Спасибо, — сказал Журавленко, тронутый так, увидев их, что даже голос дрогнул. — Наши дела хороши. Хлопали вам, а вы и не знали.

Маленький мастер прищурился. На секунду его ресницы остренькими пучочками упёрлись в стёкла очков. Потом он объявил:

— Шах королю, Василий Тимофеевич. Учись, Виктор!

И потёр тоненьким пальцем свой подбородочек. Ну как будто ничего такого он не услышал, не сидел в ожидании этой вести весь вечер, а играл себе, и всё. Шахматы он всё же отодвинул.

Журавленко рассказал им о том, что было в Доме Новой Техники, и добавил:

— Вот как выполняв решение построить машину в кратчайший срок, — еще вопрос. По-моему, Липялин намерен стопорить.

— То есть как? На каком основании? — закричал Виктор. — Да полсотни таких машин — и все мы до конца семилетки в отдельных квартирах заживём! Пусть только попробует…

— Может, — как его, Липялин? — и попробует, — спокойненько возразил Яков Ильич. — А ничего. Начнёт куролесить, мы прямиком на него пойдём. И впереди, не в обиду тебе будь сказано, Иван Григорьевич, не ты пойдёшь, давно бы мог, а самолюбие мешает. Пойдём мы с Мишей Шевелёвым под ручку.

Несмотря на то, что речь шла о самом важном вопросе, все улыбнулись. Представить себе Якова Ильича под ручку с Шевелёвым и не улыбнуться было трудно. Ростом-то Яков Ильич доставал Шевелёву, ну от силы, до подмышки, хотя был стройненьким, пряменьким, да ещё с высоким ёжиком.

По тому, как Яков Ильич повторил: «Именно, под ручку и пойдём» — Журавленко понял, что он обиделся, что рост — его самое больное место.

И вдруг Журавленко рассердился на себя за улыбку, за всё сразу:

— Какая же я свинья! Никуда не заехал, ничего не купил. Столько часов прождали!.. Давайте хотя бы чаю выпьем.

— Будет тебе, Иван Григорьевич. Сам попьёшь, — сказал Василий Тимофеевич. — После такого экзамена требуется человеку в тишине одному побыть.

А Яков Ильич пряменько поднял ручку и предупредил:

— На полдороге ничем не угощаюсь. Построят машину, поглядим, как машина построит дом, — тогда другое дело!

Все трое разом поднялись.

— Значит, чтобы держать связь, — сказал Василий Тимофеевич.

— Буду забегать к вам, — ладно, Иван Григорьевич? — сказал Виктор.

— А пустовато в комнате стало, — сказал Яков Ильич.

И они ушли. Журавленко сел на стул, как любил с детства, — верхо́м. Положил на деревянную спинку руки, на них подбородок, и только сейчас по-настоящему почувствовал, как он счастлив.

Но перед ним был пустой угол. В нём долго стояла башня, то бессильно опираясь о стены, то высилась стройная, крепкая, не нуждаясь в поддержке. И вот — её нет. И Журавленко с удивлением признался себе, что ему чего-то жаль до щемящей боли.

Чего жаль? Мучительного поиска каждого нужного решения? Радости, когда его находил? Упорства? Бессонных ночей среди обрезков железа? Или этого вечного «Некогда, некогда!»?

«Интересно устроен человек, — подумал Журавленко. — Даже в тот час, когда сбывается мечта, всё-таки жаль того, что ушло… Значит, ты не отдашь не только этого часа, но и трудной, неимоверно трудной дороги к нему».

Глава тридцать шестая. Маринка и Лёва рассекречивают тайну

«Победа» привезла домой Шевелёва, Кудрявцева и ребят после того как вышел у своего дома Журавленко, — то есть через минуту, самое большее через две. Лёва хотел что-то сказать Маринке с глазу на глаз, но не имел возможности. Было очень поздно. Пришлось сразу разойтись по своим квартирам.

Наутро он подождал Маринку на лестнице и сразу начал:

— Если ты совсем девчонка, — тогда нечего… Мне — пусть папа, пусть сам Иван Григорьевич скажет: «Брось мокрый кирпич в контейнер!» — ни за что!

— Да не сказал он; сам вырвал, бросил, и мы стали танцевать…

— Тоже занятие для человека! — с возмущением сказал Лёва. — Если тебе первым делом танцы, нечего тогда… Вообще, никакой ты тогда не товарищ. Зачем с таким дружить? Дружить — это когда один за другого когда хочешь может ответить.

Маринка рывком повернулась к Лёве и подняла руку к его щеке.

— Ударь, пользуйся, что с девчонками не дерусь!

— Подумаешь, герой! — ответила Маринка, а руку опустила. Голос её был ехидный, а глаза гневные, оскорблённые.

— Увидел бы Иван Григорьевич злюку. С ним-то ах, какая!..

— Какая? — крикнула Маринка.

— Сама знаешь!

— Нет, раз начал, так говори!

— Говорю: сама знаешь.

— Что я знаю?

— То!

Маринка опять подняла руку, размахнулась.

Лёва поймал её руку и держал.

— Отпусти!

Лёва не отпускал.

— Отпусти, больно!

— Не успеешь в четверть силы дотронуться, — «больно», а ещё драться лезет.

Он вздохнул и подвёл итог:

— Ты знай: если что делать вместе, так делать. Если говорить, так не врать. Иначе сама…

Маринка не могла допустить, чтобы он договорил.

— Воображало! — закричала она от невыносимой обиды. — Очень-то надо! Без тебя мне в тысячу раз лучше!

От этих слов Лёва прямо-таки задохнулся, побежал вперёд и зашагал впереди Маринки.

Маринка смотрела ему в спину; спина отдалялась всё больше. В уме Маринки проносилось: «Не воображало он! Нет, без него не лучше! Совсем наоборот!» И так громко эти слова проносились в уме, как будто она их кричала на всю улицу.

Лёва шёл впереди в тревожном настроении. На утреннем тёмном январском небе хмуро вырисовывались крыши домов. Фонари горели в кольцах тумана.

Лёва шёл и представлял себе страшные картины:

Ночь. Тишина и темнота. Розовенький стоит у парадной Дома Новой Техники и говорит кому-то: «Пора!»

Кто-то с карманным фонариком прокрадывается в дом, отмыкает пустяковый замок соседней с вестибюлем комнаты, развинчивает трубы в глазках, ломает модель и с особым старанием коверкает башню.

А вот сейчас, когда Лёва шагает в школу, в ту комнату входят Иван Григорьевич с дядей Мишей и видят вместо модели груду железных обломков…

Если бы Лёву вызвали на первом уроке и спросили по грамматике даже то, что он знает, — определённо заработал бы двойку.

Но постепенно он втянулся в школьные дела.

На большой перемене подошла к нему Маринка, предупредила, что говорит с ним только по делу, — так бы ни за что! А дело у неё такое, что нечего больше скрывать про Журавленко. Раз столько народу узнало всё на собрании, — можно и в школе всё рассказать.

И Маринка крикнула:

— Ребята! Хотите узнать про одного человека?

Лёва разозлился:

— Опять «одного человека»! Теперь можем рассказать про Журавленко. Зовут его Иван Григорьевич.

— А кто он вам? — спросили ребята.

Маринка и Лёва не знали, как ответить. Знакомый? Это просто до смешного мало. Друг? Это уж чересчур…

— Вы не перебивайте, — постаралась улизнуть от прямого ответа Маринка. — Попробуйте, чтобы всё было по порядку, когда перебивают!

И они начали рассказывать по порядку: про первую встречу и комнату с башней, про женщину в короткой чёрной шубе и молоденького милиционера; про то, как во время первого пробного пуска модели рухнула башня и как долго Журавленко всё пересчитывал, и как не просто было догадаться, отчего она рухнула.

— Помните, я вам показывал с мячиком, — сказал Лёва.

— Ага! — вспомнили некоторые из ребят и теснее обступили его и Маринку. — Ну, дальше, дальше!

И они, переживая всё вновь, рассказывали дальше, как потянулись к Журавленко люди и в его комнате образовалась Общественная мастерская изобретателя; как пришлось пробираться Маринке и Лёве на вчерашнее собрание в Доме Новой Техники и что это собрание постановило. Под конец они рассказали о Розовеньком: и о первом его разговоре с Журавленко, и о том, как Журавленко грустно пропел: