Самуил Полетаев - Лето в горах

— Вторая она у меня. Первая-то с сыном в войну под бомбежку угодила. А эта вышла за меня замуж совсем девчонкой, — рассказывает он. — Думал, куда я ей, старый пень, а вышло видишь как: сам ее похоронил. — И, оглядевшись, словно Таня могла быть поблизости и слышать его, добавляет тихо: — Да и дочка, видать, в мать уродилась — слабая. Витаминов нет в организме. Какие там витамины на Севере? Оттого и решили сюда податься.

Таня является в полночь, да еще стоит, негодная, в дверях, пластырь на лбу красуется, аукает кому-то, а ей в ответ тоже кто-то аукает. Замечает отца и, не очень смущаясь, раздевается, хватает яблоко со стола и прыгает в постель. Видно, много ей Айгерим позволяет, большую волю дает. Илья хочет дочку отчитать, да неловко при хозяйке.

В следующий раз он опять возвращается из района ни с чем. Только и успокаивается, увидев Таню в постели. Лицо ее покрыто теплым загаром, глаза поблескивают — видно, никуда не тянет отсюда. Илья долго отказывается, но все же садится поужинать. Ест много и конфузится, только Айгерим не замечает его жадности в еде и все подкладывает. А поевши, Илья закуривает и начинает бередить себя печальными разговорами. Время идет к сентябрю, надо приписывать дочку к школе, а он все еще как на вокзале. Пуще всего расстраивается оттого, что в гостинице останавливаются такие же искатели счастья, как и он, — переселенцы, сезонники, покупатели домов — приезжающие с разных концов страны.

— Дернул нечистый счастья у вас тут искать, — вздыхает он и вытаскивает папиросу. — А где оно есть? Где оно есть, я тебя спрашиваю?

Таня спит в своем фонарике, а он все рассказывает о своих странствиях, о войне, унесшей первую его семью, о коротком счастье с Марусей. Она, Маруся, словно бы чуяла, что недолго проживет: в больнице лежала, так все просила его — как помрет, отвезти дочку к теплу. И вот приехали они, а толку что?

— Мотаюсь по свету, ровно тот воздушный шарик. Куда его унесет?

Айгерим сочувственно качает головой, удивляясь сложным его переживаниям, и не перестает все чего-то делать: со стола убирает, посуду моет, потом сверяет какие-то счета, а закончив с бумагами, начинает распускать старую кофту. Илья сидит, прислушиваясь к ровному дыханию дочки, и не торопится уходить, потому что жизнь у него большая и надо о ней кому-то рассказать.

— Ты, Илья, иди-ка лучше спать, — говорит Айгерим и зевает. — Утро вечера мудренее. При Тане не рассказывай о своем горе. Зачем ребенку знать? У тебя своя жизнь, у нее — своя. Много девочке надо? Покушать и погулять. Что ты ей голову морочишь? Учеба начнется — в школу пойдет. Слава богу, у нас тут школа тоже есть. Иди, иди-ка лучше спать…

Он уже идет было к двери, но она останавливает его:

— Посмотришь завтра самовар у меня. Ребята приходили, просили утиль, а я прогнала — жалко отдавать…

Самоуправно говорит, не мудрит, не гадает, однако Илья уходит от нее взбодренный. Что-то есть в этой женщине, в ее округлом, немолодом уже и плоском лице, усеянном добрыми морщинками-крестиками, в ее неторопливой хозяйственности, даже в настырности, с какой она влезает в жизнь своих постояльцев, — что-то есть в этом такое, что рассеивает страхи и делает их пустячными.

Илья долго еще сидит на крылечке гостиницы и курит. Над ним пошумливают листвой тополя, где-то в сарае вздыхает корова — видно, не близко, но кажется, что рядом, — сонно и лениво взлаивают собаки. Справа по соседней улице проносятся машины — гул их стремительно влетает в ночной поселок и отлетает. Вдруг с громыхающим треском проносится запоздалый мотоциклист с прижавшейся к его спине фигуркой, и ограды в зарослях смородины и малины, кругляши булыжников окатывает теплым светом. Мотоцикл уносится, оставляя после себя терпкий, чесночный душок бензина, и поселок опять тонет в безмолвии и темноте. Илья глядит, как гаснут огоньки в домах, и думает о том, что живут же люди как люди, семьи собираются под крышей, сидят за столом, а как ночь, спать ложатся на своих кроватях, а он — как на вокзале: остановился, вышел на платформу, скоро поезд уйдет, а куда уйдет и где будет последняя остановка?

Стараясь не шуметь, Илья проходит в коридор, выпивает из бачка кружку воды, смотрит на светящееся окошко флигеля. Его, видишь, спать погнала, а сама еще возится чего-то, мелькает в окошке, руками над столом машет. Не знает он, как отблагодарить ее за хлопоты, которые сама взяла на себя, удивляется доброму сердцу ее и думает о великом назначении женщины и о важности ее на земле. Кто она такая, Айгерим, что за человек? Баба она грамотная, бралась тут кому-то заявление писать; работала раньше, говорят, в райсовете — кем-то, значит, поболее, чем гостиничным администратором. А вот какие у нее заботы, какая жизнь у нее — хорошая, плохая? В первый раз думает об этом Илья…

Утром добывает в авторемонтной паяльную лампу, разбирает самовар — бросовый совсем, самое ему место на свалке. «Лучше я ей новый куплю», — думает Илья, однако руки сами увлеклись — истосковались по работе. Руки у него огромные, узловатые, но вещи держат нежно, точно хрупкое стекло. Пока накладывает заплату, во двор набивается ребятня.

— Танькин папа, — показывают на него.

Подходит старушка и машет руками на ребят:

— Идите отсюда! Нечего вам тут!

— Да пусть стоят, — говорит Илья, но старушка недаром старается, потому что, отогнав ребят, приглашает его к себе домой посмотреть швейную машинку. И все справляется, дорого ли возьмет за ремонт.

— Ладно, зайду, — обещает он. — Чего о цене раньше времени говорить? Может, там и делов никаких.

Как-то Илья нашел временную работу — договорился наладить в совхозе электроводокачку. Вернулся в поселок вечером под выходной, зашел во флигель, а Таня уже спит в своем фонарике. Айгерим не дала будить ее, только приоткрыла полог. Осторожно коснулся он ее тугих косичек, перевязанных ленточкой, погладил смуглую щеку и вздохнул. «Налилась-то как!» — подумал он и заметил пестрое платьице на спинке стула. Почесал себе висок, припоминая, откуда бы оно, но, так и не припомнив, ушел спать — крепко устал он, навозившись с водокачкой.

Утром Илья встал пораньше, сходил на базар, накупил разных разностей — и Тане, и Айгерим. Возвращаясь к гостинице, слышит странные звуки — вроде бы шакалы воют. Оглядывается, видит двух мальчишек — приличных вроде мальчиков, отмытых, приодетых, в сандалиях и носочках, — однако голосят они так, что хоть уши затыкай. Помахал им вежливо рукой: нельзя ли, дескать, потише? Но те на него ноль внимания. Тогда он прошел через гостиницу во двор и увидел Таньку, одетую в незнакомое пестрое платье; приставив руки ко рту, тоже верещит нечеловечьим голосом.

С ума, что ли, сошли?

Танька вырвала из его рук авоську. Илья подумал — помочь нести, а она выгребла из нее дыню — и на улицу.

Оставив покупки на кухне, Илья заторопился сон. Очень ему интересно проследить, что это дочка с дыней будет делать. Выходит на улицу, а ребята уже в конце ее бегут, потом заворачивают влево, к реке.

Пока он гнался за ними, под сердцем стало горячо, он устал и побрел шагом, а на автобусной станции присел на скамейку и увидел ребят, бежавших по откосу к реке. Что это они делают?.. Ай да друзья! Илья не поверил глазам. Мальчишки вцепились в дыню, тащат ее в разные стороны, плюют друг в друга и даже лягаются ногами. Хотел Илья встать и спуститься вниз, чтобы вложить мальчишкам ума, но вдруг Танька, с интересом наблюдавшая за их возней, тихая дочка его, не обидевшая в жизни даже комара, стукнула по голове сперва рыжего, а потом другого, чернявенького, с глазами, блестящими и хитрыми, как у лисы. Мальчишки сразу успокоились и только нетерпеливо сопели, глядя, как Танька, вытащив из-за пазухи перочинный нож (этого еще не хватало!), делила дыню на части. А когда поели, стали окатывать друг друга водой. Танька не вытерпела и тоже присоединилась к ним, И совсем уже мокрые, прыгая с камня на камень, побежали к мосту. Сперва швыряли галечник в воду, потом вскарабкались по насыпи под нижние балки моста и стали виснуть на них и прыгали вниз, чуть не в самую воду. И Танька, болезненная его дочка, не отставала от мальчишек, тоже висла на балках и тоже прыгала вниз. А ведь машины поверху идут!

Неизвестно, сколько бы они прыгали так, но тут на стоянку прибыл автобус. Ребята кинулись в толпу пассажиров и стали проталкиваться к дверям безо всякой очереди.

— Безобразие! — кричали пассажиры, а кто-то даже вспомнил нехорошим словом родителей.

И тогда Илья встал со скамейки и пошел к автобусу, чтобы угомонить разбойников, но ребята уже успели проникнуть внутрь, двери захлопнулись, и автобус, страшно взревев, уплыл, мягко покачиваясь, как на волнах.

— Ничего, скоро другой придет, — успокоил его пассажир, не поспевший к посадке.

Но Илья не стал слушать его и помчался за автобусом. Глупо это было, но он бежал и бежал, пока не стал задыхаться. Он спустился под мост, отдохнул там немного, смочил голову водой. По мосту проехал грузовик, вниз посыпался песок, а от грохота заложило уши. «Будет вам лупцовка, а тебе, дочка, достанется больше всех», — с наслаждением думал Илья и кулаком грозил вверх, словно там, наверху, все еще находились ребята.