Иван Кожедуб - Верность Отчизне

Ознакомительный фрагмент

Не понимаю, что собирается делать инструктор. Вот-вот врежемся! Машина проносится над самыми спинами коров и взмывает вверх. Коровы бросаются в разные стороны. Не могу опомниться от удивления: зачем понадобилось инструктору разгонять стадо?

— Понял, как летать надо? Вот она, техника пилотирования! — раздался бас Калькова. — Только сам так никогда не делай. Да и об этом помалкивай.

Мастерство инструктора меня поразило. Но я никак не мог взять в толк одно: ведь он внушает нам, что ухарство, лихачество несовместимо со званием советского летчика. А сам только что совершил ухарский поступок! Даже товарищам я ничего об этом не сказал. И все опасался, что из деревни сообщат начальству о случае с коровами и на инструктора наложат взыскание. Но все сошло благополучно.

Зато другой случай заставил меня забыть обо всех моих сомнениях. Это было на следующий день. Группа быстро осмотрела и подготовила самолет, и я полетел с инструктором. Только оторвались от земли, вижу — прибор скорости не работает. Осматривая самолет, мы не заметили, что не снят чехол с трубки ПВД — приемника воздушного давления, который связан с прибором скорости. Я растерялся: как же лететь без показания скорости?

Инструктор, увидев в зеркале мое встревоженное лицо, хладнокровно сказал:

— А теряться не надо, голубчик. Скорость можно определить и по оборотам мотора. Управление беру я. И он уверенно повел самолет на посадку.

— В воздухе всякое бывает, — говорил Кальков в тот вечер — Запомните: во-первых, тщательно контролируйте машину перед вылетом, чтобы таких происшествий больше не повторялось; во-вторых, в полете сохраняйте полное спокойствие. — И добавил свое любимое: — Делайте все по порядку, не спеша, но поторапливаясь.

Вскоре началось самое интересное, но и сложное: полеты в зону. На самостоятельное выполнение фигур пилотажа отпускалось определенное время в минутах. Оставшись на земле, Кальков не сводил глаз с самолета. И мы понимали: нелегко нашему инструктору с земли наблюдать за тем, как его ученики выполняют пилотаж. И радовался он, и волновался.

Если учлет допускал ошибку, Кальков швырял летные перчатки, делал руками такое движение, будто помогал управлять самолетом, топал ногами, кричал:

— Уши развесил, уши! Да не так же, не так! Быстрее бери ручку на себя!

Такая уж у него была привычка!

Если полет был удачным, Кальков говорил с довольной усмешкой:

— Молодец! Грамотно летал!

В конце летного дня, когда наш «У-2» приземлялся в последний раз, инструктор, бывало, сядет на скамейку, облегченно вздохнет, вытрет пот со лба, вытащит портсигар и, закурив, скажет:

— Ну и достается же мне от вас!

Показав себе на затылок, добавит:

— Вот где у меня все ваши фортели да крендели.

Чуть передохнув, он подробно разбирал ошибки каждого, а за грамотные действия хвалил. Но на похвалу был скуп. Когда мы стали летать лучше, он часто повторял:

— Хоть вы и сами с усами, а делайте, как я вас учу.

Да, наш инструктор не пропускал буквально ни малейшего промаха в наших действиях, указывал на каждую ошибку. Он был требователен, с ним бывало нелегко. Но мы понимали сколько сил и нервного напряжения потратил он сам, выпуская нас в воздух. Понимали, какую он несет ответственность за каждого из нас, и наше уважение к нему росло. И теперь, много лет спустя, я с глубокой благодарностью вспоминаю своего первого учителя летного дела — Александра Семеновича Калькова.

Покидаю самолет в воздухе

Мы ждали машину, отвозившую нас на аэродром. Появился инструктор Науменко и спокойно сказал:

— Возьмите с собой парашюты. Сегодня начнем тренироваться в прыжках.

При этих словах я почувствовал безотчетное волнение. Посмотрел на товарищей, вижу — все взволнованы.

— Недаром нам ничего заранее не сказали, как и перед первыми самостоятельными полетами! Чтобы спокойно ночью спали, — говорили ребята.

Инструктор дал нам последние указания и добавил:

— Летаете вы, я знаю, неплохо, хотя дело это не простое. А прыжок ничего особенно сложного собой не представляет. Только все надо делать последовательно, как и в полете. Помните, как я вас учил, когда прыгали с вышки?

И вот мы на старте. Аэроклубовский врач (он приезжает и уезжает ежедневно вместе с нами) проверяет у нас пульс. И говорит то одному, то другому:

— Пульс частит. Полежите-ка на травке, успокойтесь.

Учлет смущен — перед товарищами неловко, но покорно ложится. Мне казалось, что я совсем спокоен, но пульс у меня немного частил.

Первым совершил прыжок инструктор, показав нам, как надо приземляться. Сделал он это мастерски. После него прыгали ребята из другой группы. Науменко сам управлял машиной, с плоскости которой они прыгали. Глядя на товарищей, я почувствовал уверенность в себе и с нетерпением ждал своей очереди. Но стало неприятно, когда инструктор привез обратно учлета, не решившегося прыгнуть.

Подошел и мой черед. Товарищи закричали:

— Приземляйся осторожнее, Ваня! На обе ступни! Держи ноги вместе! Смотри не сдрейфь!

Взлетаем. Смотрю на приборы. Кажется, будто самолет медленно набирает высоту. Но вот уже семьсот метров. Переходим в горизонтальный полет. Инструктор убирает газ.

Самолет начинает терять скорость: так легче вылезти на плоскость—не сдует с крыла потоком воздуха. Скорость падает. Становится очень тихо. Вот тут пульс у меня зачастил. Слышу команду:

— Вылезайте!

Отвечаю неестественно громко:

— Есть вылезать!

Сначала встал одной ногой на крыло, потом другой. Вылез. Уцепился за кабину. На ногах держусь крепко. Посмотрел вниз: ух ты, земля-то как близко! А вдруг парашют не успеет раскрыться…

Снова команда:

— Приготовиться!

— Есть приготовиться!

Нащупал кольцо, сжал его. Еще раз посмотрел вниз. Страшновато… Нет, не подкачаю! Рапортую решительно:

— Товарищ инструктор, готов к прыжку. Разрешите прыгать?

— Пошел!

— Есть пошел!

В первое мгновение я ничего не могу осознать — дух захватило. Но вдруг мысль заработала ясно. Я уверенно дернул за кольцо. Меня сильно встряхнуло. Смотрю вверх — надо мной белый купол.

Все в порядке. Снижаюсь плавно, словно плыву в голубоватом прозрачном воздухе, испытывая блаженное ощущение легкости и покоя. Стараюсь повернуться так, чтобы ветер дул в спину, ноги держу, полусогнув, вместе, ступни — горизонтально. Поправляю лямки, чтобы удобнее было сидеть.

Инструктор делает круг и, убедившись, что все благополучно, уходит на аэродром. И снова — тишина. Земля приближается медленно, почти незаметно.

И вдруг начинаю стремительно снижаться. Земля набегает все быстрее и быстрее. Приземляюсь удачно — встаю на обе ступни, по всем правилам.

Первый прыжок врезался мне в память, как и первый полет с инструктором. Не раз потом я прыгал с парашютом, уже никогда не испытывая ни боязни, ни тревоги, с чисто спортивным азартом отрабатывая технику прыжка.

В тот день мне очень хотелось прыгнуть еще раз, но инструктор не разрешил:

— На сегодня довольно.

А на обратном пути с аэродрома мы делимся впечатлениями, говорим без устали, перебивая друг друга. Учлет, не решившийся прыгнуть, сидит хмурый и молчит. Инструктор поглядывает на нас и добродушно посмеивается.

«Летали, как я учил, молодцы!»

Приближается осень. Все группы успешно закончили аэроклуб. Продолжаем отрабатывать технику пилотирования. И ждем приезда комиссии из военного авиаучилища. Калькой предупредил:

— Военные летчики строго принимают экзамены, придирчиво отбирают кандидатов в военное училище.

В какое же? На этот вопрос Александр Семенович ответил так:

— В какое отберут, в том вам и учиться. Вернее всего, истребителями станете.

Бои у Халхин-Гола, военная агрессия фашистской Германии на западе и последнее сообщение о том, что 1 сентября немцы вторглись в Польшу, — все это настораживало, заставляло готовить себя к обороне Родины. И теперь, по дороге на аэродром, мы с особым воодушевлением пели:

Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов.

В военной авиации мы еще разбирались слабо. После рассказов летчика Бодни почти все мечтали стать истребителями. А после боев у Халхин-Гола и подавно: большое впечатление произвели на нас сообщения о подвигах летчиков-истребителей Грицевца, Кравченко и многих других. И случалось, в учебном полете я представлял себе, будто уже в строевой части охраняю с воздуха границу.

Миновал сентябрь, а комиссии все не было и не было. Я усиленно занимался на последнем, четвертом курсе техникума и, как все учлеты, продолжал тренировочные полеты.

Уже перепадали утренние заморозки, когда нам наконец сообщили: комиссия прибыла.

Ранним октябрьским утром мы стоим на линейке. Кальков держится спокойно, уверенно. Подбодрились и мы.