Наталия Лойко - Дом имени Карла и Розы

Шурик нахохлился — то ли от нахлынувших воспоминаний, то ли от ледяной стужи, казалось, зримо исходившей от мраморных колонн. Ксения потянула его за рукав.

— Столярное дело любишь? Тут рядом наша мастерская, пошли…

По пути Ксения оживленно рассказывала, как из ничего создавалась столярная мастерская, как наконец-то ею был отыскан очень подходящий человек, бывший рабочий мебельной фабрики. Фамилия у него смешная: Каравашкин. И усы смешные, топорщатся. Каравашкин — истинная находка для детского дома, поскольку он никуда не сбежит: у него четверо детей. И жена его — находка: она охотно взялась работать в детдоме техничкой, попросту уборщицей.

В мастерской было почти так же холодно и почти так же пусто, как в зале. Ободранный канцелярский стол, на нем ворох видавших виды инструментов. В одном углу комнаты горка опилок и стружек, в другом — нагроможденная кучей поломанная мебель.

Ася со скукой отметила: ничего здесь не раскопаешь — никаких останков прошлого, никаких любопытных черепков.

Усатый Каравашкин, подняв на лоб очки в железной оправе, вместе с двумя красноносыми и краснорукими мальчишками выпрямлял скрюченные, заржавленные гвозди, которые, как видно, были необходимы для ремонта сваленной здесь мебели. Он был невысок — оба мальчика доставали ему до плеча — и очень худ. Зато очки, а главное, грозно торчащие усы придавали его лицу внушительность.

— Как же, Ксения Петровна, — сказал Каравашкин, — я с места не схожу по уговору! — Он выразительно кивнул на своих красноруких помощников, и стало понятным, почему ему опасно трогаться с места: не сбежали бы, мол… — Кто обещал обеспечить явку?

— Виновата! — всполошилась Ксения. — Как же это я?..

Асе понравилось, что вместо того, чтобы оправдываться, — дескать, явилась новая сотрудница, и вот она закружилась с нею — Ксения откровенно расстроилась, поспешила заверить:

— Сейчас сбегаю на этаж к мальчишкам! Честное слово, вчера я географичке полкласса пригнала… Неженки! Лежебоки! Готовы валяться от завтрака до обеда — в самое рабочее время. Ух, и налечу я на наших деточек! Что ж это? Учебные часы побоку. Кухонные — всему голова!

Ксения энергично распахнула двери, приглашая желающих следовать за собой, или, как она выразилась, устраивать облаву на дезертиров.

«Кухонные часы! — думала на ходу Ася. — Большие, круглые, пристроенные прямо над раскаленной плитой. Футляр медный, как ободок таза, в котором варят варенье, стрелки торчат, словно усы Каравашкина. Часам безразлично, что вокруг сплошь анархисты, что все дерутся, валяются, разбрасывают по коридорам ломаные кровати… Часам все равно. Они себе тикают, и старуха в темном фартуке колдует возле плиты. Стрелки четыре раза в день указывают: время кормить!»

Этим летом, когда считалось, что большевики все равно не удержатся, мама прочла Асе вслух из газеты, что по всей республике взяты на учет манка, какао и даже шоколад — в фонд детского питания. «В таком хаосе, — удивилась мама, — и берут на учет!» Она потянула Асю за нос и сказала: «Все-таки к вам они относятся по-рыцарски». «К вам» означало к детям.

Вот и Дедусенко… Пусть она совсем недавно стала большевичкой, совсем на днях, она всю жизнь была все равно что партийная, спасала от полиции мужа, товарищей мужа. Разве она не по-рыцарски отнеслась к Асе? Потащилась, топая своими сапожищами, в Наркомпрос, не пожалела дня на чужую девчонку; из-за этого и сама попалась. Варька так и сказала: «Попалась!» То строчила бы себе красноармейские гимнастерки, а теперь поди отвечай за каждого неслуха и озорника.

Детям легче: они ни за кого не отвечают. За них отвечают. Дети могут полеживать в своих берлогах и выбираться из-под одеял лишь по сигналу добрых кухонных часов. Марш из спальни в столовую! Как это? «Стол накрыт, суп кипит. Кто войдет, будет сыт!»

А взрослые — вот скука! — опять заговорили о швейных делах.

— Теперь вам прибавится беспокойства, — невесело шутит Татьяна Филипповна, — сгонять народ в мою мастерскую.

— Ничего не прибавится! Вместе мы живо наладим. Честное слово, наладим! — Когда Ксения радовалась, ее лицо — Асе это сразу бросилось в глаза — как бы светлело, становилось еще краше. — Вы понимаете, товарищ Дедусенко, что значит, когда твоего полку прибыло? Не только новый работник, даже кто из ребят, если свой…

Ася спотыкается о попавшееся под ноги, забытое кем-то на лестнице ведро. А может быть, дело не в ведре, а в том, что Ксения, как думается Асе, не считает ее своей?..

Вчера они с Варей долго не опали. Ася не могла успокоиться: ведь она впервые надолго оставляла родной дом. Поездки в Приозерск, пока была жива бабушка, не в счет. Настоящее расставание было теперь — с домом, с книжками, с глобусом, купленным еще папой, с большой именинной чашкой, из которой вкусно пить даже пустой кипяток, с фотографиями всех Овчинниковых и Кондаковых, собранными в один альбом…

— Ты привыкнешь, — уверяла Варя. — Главное, подружись, найди новых друзей. Если кого-нибудь любишь, — ничего не страшно.

При последних словах голос Вари дрогнул. Ася догадалась, о ком она думала; она сама о нем все время вспоминала в последний день. Андрей первый настаивал, чтобы Ася росла в детском доме. Кто знает, может, и ему, так же как Асе, представлялись эти добрые, волшебные часы, пекущиеся о детях. «Суп кипит, суп кипит! Кто войдет, будет сыт!»

— Ты чего, сумасшедшая, заскакала? — Шурик, смеясь, загородил Асе дорогу, повиснув на ее локте.

— Ой! — чуть не взвыла Ася. — Сам сумасшедший! Ой!..

Локоть-то не залечен. Может, он и заживет в детском доме от питания и режима, но не с одного же завтрака!

Татьяна Филипповна, пригрозив сыну, стала успокаивать девочку:

— Сегодня же покажу тебя врачу. — И оглянулась на Ксению. — Врач у вас есть?

— Конечно! Кроме нас с вами, единственный здесь коммунист. Ася, не отставай. Надо Асе дортуары обойти.

Как она сказала? Дортуары?!

Французское слово «дортуар» — общая спальня — столь укоренилось в стенах бывшего института, что даже Ксения пользовалась им. На Асю оно подействовало магически.

— Шурка, быстрее! Шурка, вперед по неведомой стране!!!

Ася готова хитрить

Вперед значило наверх, на этаж, отданный беспокойному племени мальчишек. Еще издали свежему человеку ударял а нос запах, в происхождении которого не могло быть сомнений. Тюфяки наиболее ослабленных младших ребят нуждались в ежедневной просушке; в зимних условиях это оставалось несбыточной мечтой.

Кроме того, заметно попахивало дегтем — обстоятельство, приободрившее Асю, означавшее, что мазь от чесотки пользуется у местного населения не меньшей популярностью, чем у школьных сотоварищей Аси.

Изучившая все повадки самого трудного и самого шумного этажа, Ксения нисколько не удивилась, когда у порога первой же двери, которую она раскрыла, оказалась пыхтящая, колышущаяся «куча мала». Кого-то тузили всем миром.

К изумлению Аси и восторгу Шурика, юная воспитательница пустила в ход собственные кулаки и локти. В самом низу обнаружился рослый, плечистый мальчик лет тринадцати. Его распаренное, пылающее азартом и обидой лицо было разукрашено царапинами и синяками, на лбу размазана кровь.

— В чем дело, Федя? — отдуваясь, спросила Ксения.

— Ни в чем, — нехотя отозвался мальчик. — Пустое дело. Мне и не больно.

— Не больно? — пискнул кто-то из участников потасовки. — Тогда еще заработаешь! Отучишься повторять, как попка-попугай!

— Что повторять? — насторожилась Ксения.

— Твое! — отозвалось несколько голосов. — Давешнее! Сама угадай!

Ксения угадала. Федя Аршинов понес расплату за ее вчерашнюю попытку провести в дортуаре беседу на антирелигиозную тему. Она виновато сказала:

— Умылся бы…

— Ступайте уж! — буркнул Федя. — Захочу, умоюсь.

Грубоватый тон паренька уязвил Ксению. Федя держался так, словно и не было несколько дней назад дружественного разговора между ним и Ксенией.

В тот день мальчик (надо сказать, он был на полголовы выше своей воспитательницы) сопровождал ее в распределительный пункт, чтобы помочь донести оттуда ящик с оловянными ложками. В пути он разговорился. Ксения вытянула из него много невеселых подробностей — о мачехе, о мрачной каморке фабричного общежития… В детский дом Федя Аршинов попал по ходатайству областного Союза рабочих по стеклу и фарфору. Отец его (нередкая судьба точильщиков, занятых в этом производстве) умер, не дотянув и до сорока лет.

Припоминая трудные обстоятельства своего детства, мальчик и не думал жаловаться; он принимал их, как обычное, естественное течение жизни. Ксения же ощущала нечто вроде вины, оттого что она, дочь опытного наборщика, смогла окончить шесть классов гимназии, ходила в форменном платьице.

И вот после похода за ложками, после того, как столько было переговорено, и не только о минувшем, но и о главном — о том, что оба они за коммуну; после того, как Федя вчера сам взялся помочь ей пристроить возле церковных дверей плакат про царей и попов; после того, как они, казалось, стали друзьями, он и разговаривать не желает…