Ганс Краузе - Али-баба и Куриная Фея

Рената и другие пострадавшие трещали как сороки.

— Если виновный до ужина не объявится, вы узнаете, что значит иметь дело со мной! — с угрозой заявила Инга Стефани. — Есть предел и моему терпению.

— При чём же здесь мы, фрейлейн Стефани? Ведь мы не виноваты.

— Это меня не касается. Заботьтесь сами, чтобы такие случаи не повторялись. Ищите виновника. У вас есть время до вечера.

Ученики взволнованно переговаривались. Рената показала на Хорста Эппке.

— Это наверняка сделал Али-баба, — сказала она вполголоса.

Девушки стали возражать. Это исключено. Об Али-бабе не может быть и речи. Такой обжора не будет выбрасывать сало.

— А если он не ест сала?

— Али-баба ест всё. При случае он проглотит даже муху, — уверяет Бритта.

Под эти разговоры Али-баба съел пять тарелок супа и, чтобы не пропало ни капли, облизывает свою ложку.

— Фу-ты ну-ты! Какой дурак бросает сало в почтовый ящик? — лицемерно говорит он. — По мне, лучше отправить его к себе в желудок!

Бритта подтолкнула Ренату локтем.

— Видишь, я тебе говорила, — прошептала она.

— Ну и что? — ответила Рената, убиравшая со стола. — Он всё врёт. Я не верю ни одному его слову!

Она собрала грязные тарелки и понесла их на кухню. «Хорошо, что к нам наконец приехал воспитатель, — думала она, — Будем надеяться, что теперь всё пойдёт по-другому».

День пролетел в один миг.

Старшие, у которых утром были школьные занятия, остались в столовой, чтобы повторить пройденный материал на ученическом активе. Рената объясняла задачи по математике. Её слушали внимательно, только Бритта украдкой читала иллюстрированный журнал.

У каждого из младших ребят были свои дела. Али-баба отправился в свинарник, Повидло помогал в овчарне, Фипс, Макки и Рози разгребали зерно в амбаре, Профессор и остальные перебирали картошку…

Наступил вечер. В душевых зашумела вода, в столовой загудело радио.

Али-баба стоял во дворе. Старым лезвием от ножа он счищал грязь со своих резиновых сапог. Он мёрз. На его голых ногах были лишь лёгкие домашние туфли — его единственная обувь, если не считать резиновых сапог, которые он носил каждый день. Как только сапоги были очищены от грязи, он поднялся к себе в комнату и принялся за печку. Через несколько секунд в ней уже полыхал огонь. Факир потёр себе руки. Прекрасно! Лечение даёт отличные результаты.

Настало время ужина, а нарушитель, бросивший сало в почтовый ящик, всё ещё не объявился.

Ученики возмущались:

— Какой трус! Хоть бы он сознался!

Но желающих сознаваться не было.

— Я жду до конца ужина, — напомнила Инга Стефани. — Если виновный не сознаётся, вы все будете наказаны. После ужина всё равно никто не покинет помещения. Новый воспитатель хочет с вами побеседовать.

Али-баба всё ещё ужинал в коридоре. Сегодня была сладкая рисовая каша на молоке и с корицей. И всё же Али-баба ел далеко не так быстро, как обычно. В окошке кухонной двери показался белый колпак фрау Хушке.

— Тебе что, не нравится?

— Нет, что вы! Каша замечательная. Просто я уже сыт, — солгал Али-баба.

Повариха не должна была догадаться, почему сладкая каша не лезла ему сегодня в горло.

«И отчего это фрейлейн Стефани так волнуется? — думал он. — Когда я бросил сало в почтовый ящик, я не хотел сделать ничего дурного. Не знаю, почему это пришло мне в голову. Это была обычная безобидная шалость! Фрейлейн Стефани не понимает шуток. Глупо!..» Али-баба размышлял, стоит ли ему сознаться. Но потом он отбросил эту мысль.

Фрейлейн Стефани уже и так имеет на него зуб! Ренате Либиг тоже нельзя верить. «Это длинноволосое чучело ещё натравит на меня весь совет интерната, — решил Али-баба. — Она не успокоится до тех пор, пока меня не выбросят из имения. Тьфу! Этого ещё не хватало!»

…Али-баба отодвинул от себя тарелку. Ему было не до еды. Он подождал, пока на кухню вынесли грязную посуду, и только тогда рискнул присоединиться к другим ребятам. Он незаметно сел на своё обычное место. «Что бы ни случилось, я ничего не знаю, — внушал он себе. — Если фрейлейн Стефани спросит, что я сделал со шпигом, то я отвечу: съел, да и только».

В столовой постепенно установилась тишина. Пришёл новый воспитатель. Он снял свою куртку и, поприветствовав собравшихся дружеским кивком головы, сел рядом с заведующей.

Ученики зашептались.

Карл Великий закурил сигарету. Он сидел с важным видом, закинув ногу на ногу. Пусть «новенький» сразу увидит, что перед ним не какой-нибудь мальчишка.

Девушки из «Ласточкина гнезда» приникли друг к другу головами.

— Не мой тип, — шепнула Бритта: — слишком тонкие губы.

Лора и Стрекоза захихикали.

— Ты просто помешалась! — сказала Рената.

Инга Стефани встала. Она нервно играла своим серебряным браслетом, съехавшим ей на самое запястье. Но голос её звучал спокойно. Инга Стефани не хотела показать, как она волнуется.

— Ребята! Я не разбираюсь в лошадях и не обучалась сельскому хозяйству, но я знаю, что, если лошадь тебя не слушается, её надо огреть кнутом. — Она глотнула воздух. Гнев её всё возрастал. Глаза сузились. Повысив голос, она резко продолжала: — Среди нас есть трус! Человек, у которого не хватает мужества признать собственную вину. Мне… мне стыдно за него!

Али-баба съёжился и вцепился пальцами в колени.

Инга Стефани снова овладела собой и продолжала ровным тоном.

— Вчера вы выбросили сало в почтовый ящик, из этого я заключаю, что вам живётся слишком хорошо. Я решила урезать ваш рацион. Тогда ни у кого больше не возникнет искушения бросать на ветер продукты. На первый раз я отменяю полдник. После обеда вы получали чай со сдобными булочками. Теперь распроститесь с ними и поблагодарите за это виновного. Как только он одумается и признается, мы снова закажем пекарю сдобу. Сделайте из этого соответствующие выводы.

Инга Стефани села. Али-баба не осмеливался поднять глаза. Все зашептались. Стулья задвигались. У Фипса выпал из кармана перочинный ножик.

Карл Великий пробормотал себе под нос:

— Безобразие! Они просто хотят сэкономить деньги, отпущенные нам на питание! Это подсказывает логика.

Высказать своё мнение открыто он не осмелился. Карл искоса посматривал на нового воспитателя. «Неизвестно, что это за птица», — трусливо думал он.

Рената тоже была не согласна с подобным наказанием. От возмущения она так трясла головой, что косы прыгали у неё по спине. Это несправедливо! Рената разочарованно смотрела на заведующую. Как могла фрейлейн Стефани так поступить?

Когда волнение улеглось, слово взял новый воспитатель.

— Мне тридцать пять лет, и меня зовут Вальтер Бауман, — сказал он. — Надеюсь, что мы с вами сговоримся.

Ребята ухмыльнулись. Грозовая атмосфера разрядилась. Страсти улеглись.

— Что же мне рассказать вам? — Бауман огляделся вокруг. — Знаете, придя к вам, я невольно вспомнил то время, когда сам жил в интернате. Тогда мне было примерно столько же лет, сколько вам теперь.

И Вальтер Бауман рассказал о своей жизни.

— Я родился в маленькой деревушке в Силезии, — говорил он. — Мой отец работал на почте. Но ему приходилось ещё подрабатывать по вечерам: он клеймил мясо на бойне. А денег всё равно не хватало. В семье было четверо ребят: двое девочек и два мальчика. Жалованья, которое отец получал на почте, не хватало, чтобы определить старшего сына в гимназию. Но я был прилежным учеником. После длительных проволочек мне наконец дали стипендию. Я приехал в районный город и жил там в интернате при гимназии. Это было уже после тысяча девятьсот тридцать третьего года. Над входом в интернат развевался флаг с фашистской свастикой. Наш директор, который двенадцать лет прослужил в рейхсвере, обращался с четырнадцатилетними ребятами, как с рекрутами. «Эй вы, свистуны!» — иначе он нас не называл… В шесть часов утра воспитанники должны были быть на ногах. Горе тому, кто замешкается. В интернате установили прусскую дисциплину. А кто опаздывал, того наказывали. Опоздавших выстраивали в коридоре и командовали — «Ложись! Вставай! Ложись!» Воспитанники плашмя бросались на холодный каменный пол. После очередной муштры все колени были в крови, а локти в ссадинах. «Слава всему, что придаёт мужчине твёрдость!» — это изречение было начертано на лестнице. «Новые люди не знают слёз», — твердил нам директор изо дня в день. Мы жили, как в казарме. Вечером была поверка, дневальные отдавали рапорт. Стоишь руки по швам и выкрикиваешь: «Четвёртая комната! Все в кроватях! Комната проветрена и подметена. Дневальный: член организации гитлеровской молодёжи Бауман». Рапорт надо было отдавать чётко и отрывисто. Иначе «комнату взрывали» — так называлось это на нацистском жаргоне. При этом никому не было дела до того, действительно ли убрали комнату и подмели пол. Когда директор был не в духе — а он охотно напускал на себя свирепый вид, — он придирался нещадно. Достаточно было обнаружить пылинку на плинтусе или крошечное пятнышко на лампе и начинался сущий ад. «Марш из кроватей, марш! Запевай песню!» — кричал он нам. А когда мы начинали петь, то он напускался на нас ещё пуще: «Это визг, а не пение! Марш под стол!..» И так он мучил нас иногда до полуночи. Мне приходилось очень трудно, — рассказывал Вальтер Бауман своим спокойным, ровным голосом. — Когда воспитатель кричал, я весь дрожал от негодования. Родители меня никогда не били, я привык, чтобы со мной обращались по-человечески. Однажды вечером, когда дневальный в нашей комнате забыл выгрести из печки золу и нас опять заставили в тонких ночных рубашках ползать по холодному каменному полу, я решил, что всё равно не вынесу этой жизни. Я задумал бежать. Входные двери были уже на запоре. Я дождался, пока мой соседи по комнате уснули. Потом взял чемоданчик, засунул в него свои жалкие пожитки, вылез в окно и осторожно спустился по водосточной трубе. Это было безумие! Я легко мог сорваться и сломать себе шею, но я пришёл в такое отчаяние, что уже не думал об опасности. На следующее утро я прибыл домой и рассказал всё отцу. Он понял меня, но только пожал плечами. «Я не могу тебе помочь, мой мальчик, — сказал он грустно. — Ты знаешь, у меня нет денег, чтобы послать тебя в другую школу. Если хочешь учиться, терпи».