Эдуард Корпачев - Тройка запряженных кузнечиков

— А что — вот и будем мучить. Подвесим за ноги, пока не заговоришь.

И когда он сказал это, Звездочет вздрогнул, тут же догадываясь, что ночью, когда его поймали и скрутили, это кровожадный Стас уперся ему так больно коленкой в спину. Звездочет презрительно посмотрел на толстого белокурого Стаса, затем глянул в окно, из которого видно было озеро, и его так потянуло к своим, рыбозаводским, увидеть повсюду мережи на колках, подле рыбаков постоять, поглядеть, как взвешивают пудовую щуку!

— Ничего я вам не скажу, вы меня и так отпустите, — сказал он.

— Пусть сначала ваши на поклон приплывут, — немного заносчиво ответил Багратион.

В его словах не было угрозы, но понимал Звездочет, какая им честь держать пленника под своим флагом. И, снова переживая позор свой, он процедил дерзко, вовсе не желая выглядеть покоренным:

— Охота вам будет кормить меня даром?

— А мы не даром, — готовно отозвался Багратион. — Вот Юля, — он повел глазами на девочку, — она тут новенькая, вчера приехала из города. У нее работа на осень. По алгебре. Тебе и поручаем подтянуть, ты же мировой математик.

Да, живешь на том берегу, а знают о тебе и на этом, знают, что ты мировой математик, потому что твой отец, Викентий Васильевич, преподает математику в школе. Но только сейчас Звездочету подумалось, что умный предводитель Багратион замыслил особое, утонченное наказание, чтобы он, пленник, не сумевший похитить флаг, сидел на чужом берегу день, два или пять с какой-то дурой, с какой-то девчонкой и забывал, что он мальчишка, разведчик, воин отряда рыбозаводских. О, как испепеляюще глянул Звездочет на Юлю! Ему захотелось, чтобы она обиделась и отказалась от его помощи, и потому спросил у Багратиона:

— А как она — не очень тупая?

— Нормальная девчонка, — отвечал Багратион.

Звездочет надеялся, что Юля после слов его топнет каблучком или губы надует, как это умеют делать ее сверстницы, но она с любопытством, с откровенной улыбкой посматривала на него, точно повеселили ее слова пленника. И то, что она не разобиделась, смутило Звездочета и подсказало ему, что девочка эта взрослее своих лет.

А Багратион опять сделался строгим и снова произнес с подчеркнутой сухостью, как и вначале, едва они зашли в избу:

— Вам надлежит остаться здесь. У вас будет время для размышлений.

И, повернувшись к краснокожей бабке, которую он назвал Степанидой Степановной, и распорядившись, чтобы накормила она пленника, Багратион обратился к селивановским, и голос его был тревожен:

— Всем по местам. Рыбозаводские попытаются выручить лазутчика. Всем быть на постах!

3

Теперь сиди в избе, поглядывай на зарево в печи, на красноликую бабку, помышляй о побеге и представляй, как там, на своем берегу, рыбозаводские снаряжают лодки и готовятся в поход, готовятся налететь с озера и смять неприятельский флот. Какая битва может разгореться на воде, как будут сталкиваться лодки и трещать весла!..

И Звездочет мысленно торопил тот час, когда начнется сражение, и решил, что в этой заварухе он сможет сорвать неприятельский флаг. Его бодрила эта мысль, и он похаживал нетерпеливо и выглядывал за порог. И каждый раз, когда он подступал к порогу и видел охранника Стаса, краснокожая бабка сторожко замирала и следила за ним.

— Ну куда я сбегу? — говорил он бабке. — Лучше дайте я вам помогу, Степанида Степановна.

— Иди, иди, лазутчик, — с усмешкой отвечала озаренная печным огнем бабка. — Еще яду подсыплешь.

Он знал, что бабка шутит, и уже решил не заговаривать с ней, сел к темному столу, задумался о печальной своей доле, так что даже не расслышал, как ласково окликнула она его:

— Есть будешь, лазутчик?

Не расслышал он бабкиных слов, и она вновь повторила:

— Поешь, поешь, хлопчик. И не переживай…

Звездочет принялся есть, тем более что даром есть хлеб он не собирался и почти примирился с той мыслью, что придется натаскивать по математике эту приезжую ленивую девочку. И когда эта девочка, Юля, вошла в избу, он с полным ртом молча показал ей на стол, чтоб она тоже садилась, ела — еда поможет лучше усвоить ей математику.

Юля опять смотрела на него с сочувствием, поправляла свою взрослую прическу, и Звездочет застеснялся теперь, оставшись наедине, ее пристального взгляда и спросил поспешно:

— А ты откуда?

— Из Гомеля, — ответила она весело, будто Гомель был самым веселым на свете городом. — Только не думай, помогать мне не надо. Я алгебру знаю.

— Ну да! — порадовался он. — А почему же работа на осень?

— Ребята подшутили над тобой.

— Что ж, ну и прекрасно! — с воодушевлением сказал Звездочет. — Мне, знаешь, не до занятий… Сидеть под охраной, а там наши думают обо мне…

Ему на миг стало жалко самого себя, пленного, подумалось об отце, о матери, как отец, Викентий Васильевич, узнав о его исчезновении, воскликнул с досадой: «Не везет благородному воину!» Не потому подосадовал отец, что он, Звездочет, остался без сна, а потому, что не удалась его вылазка, сорвалась. Был отец когда-то мальчишкой, был партизанским связным и понимал, что такое война, что такое флаг, что такое честь и доблесть.

И лучше бы не пожалел он себя, потому что в глазах Юли теперь было такое сочувствие, которое, казалось, разоружало его, Звездочета, и делало беспомощным.

— Я тебе помогу бежать, помогу, — зашептала она, оглядываясь на бабку.

Звездочету еще печальнее стало, и, пока нашептывала Юля, он подумал с подозрением, не подослана ли она к нему селивановскими. Это насторожило его, и он смотрел в ее глаза долго, пока не поверил им, а потом тяжко вздохнул:

— Да ведь пустяк отсюда бежать. А я задание не выполнил.

— Я помогу тебе выполнить! — горячо шепнула Юля, как бы упрашивая не отказываться от ее помощи.

Звездочет еще некоторое время колебался, посматривал на нее с сомнением, но не мог обидеть ее в такую минуту, когда она открыто предлагала свою помощь.

— Ладно, — вполголоса произнес он. — Я придумаю что-нибудь, и ты мне понадобишься.

— Спасибо, Звездочет!

— А ты знаешь, что тебе грозит, если нас поймают? Слыхала слова кровожадного Стаса?

— Слыхала. Только я вовремя смоюсь в Гомель…

Так они и переговаривались, таясь от бабки, и не был Звездочет одинок на чужом берегу, и еще не все пропало. Со двора заглядывали в распахнутую дверь квохчущие куры с желтыми попискивающими цыплятами. Заглянул и толстый Стас, увидел их сидящими за разговором и успокоился, ухмыльнулся, а на дворе затянул для устрашения пиратскую песню:

Шестнадцать человек — на сундук мертвеца.Ио-хо-хо — и бутылка рому!

Потом в раскрытую дверь влетело перышко, порозовевшее в сполохах угасающей печи, и, пока оно, покачиваясь, втягивалось в жаркий, арбузно-красный зев печи, Звездочет успел различить, как там, на берегу, среди привычных, монотонных звуков волны, всплескивавшей и как бы закипавшей на песке, усилился говор, возбужденный, точно рожденный чьим-то появлением. Звездочет вздрогнул, выпрямился, подумал о своих рыбозаводских ребятах и кивнул головой Юле, чтоб она выбежала и проверила, кто там.

Юля вернулась и сказала беспечно, что высадился на берегу какой-то учитель. Звездочет улыбнулся широко и бросился вон из избы, и краснокожая бабка не успела преградить дорогу, а толстый Стас понесся следом с запоздалым криком:

— Стой! Стой!

4

Ведь точно так, как теперь он вылетел из хаты и оставил позади неуклюжего Стаса, он мог бы в любой миг бежать, запутывать свой след в кустарниках, уходить от преследователей, уносить свои ноги.

— Но только я еще успею унести свои ноги. Успею, — говорил Звездочет отцу, вышагивая с ним по чужому берегу.

А чуть в стороне, поглядывая на отца, брел часовой Стас.

Был когда-то отец мальчишкой, партизанским связным, а теперь он был взрослым, пожилым человеком, с лысинкой и сединой, теперь он был школьный учитель и приехал сюда, в Селивановку, читать лекцию.

— Я бы на твоем месте, Звездочет, использовал все возможности, — тихо внушал ему отец.

— Правильно! — согласился Звездочет. — Мне виднее, как поступить. А бежать успею. Успею!

И, воодушевленный поддержкой отца, Звездочет представлял, как там нынче не спали дома, как пошли в ночь отец и мать к шалашам, где тоже не спали Антошка Чалин и другие, как там их задержали властным окриком, а потом провели в шалаш, поведали о неудаче; они сами слышали, что Звездочета пленили, да не могли прийти на выручку, бесполезно было идти в сражение на одной лодке.

И все же, как ни старался отец скрыть огорчение, чувствовал Звездочет, что ему досадно видеть сына под охраной толстого Стаса, на чужом берегу, подавленного и скучного, и Звездочет не смотрел ему в глаза, а смотрел по сторонам и отчетливо видел лагерь селивановских: шалаши, лодки, груды угасших углей от ночных костров, связки вяленой рыбы и постреливающий на ветерке бело-голубой флаг.