Наталия Лойко - Ася находит семью

Татьяна обернулась к девочке, которая вдруг уперлась, начала разглядывать застывшую реку, пешеходов, свалку мусора на льду.

— Слушай, Царевна-несмеяна, ты знаешь, что прежде помещалось в этом доме?

— Знаю. Подумаешь… Императорский лицей.

— А знаешь, о чем был первый приказ Луначарского, когда Наркомпрос переехал сюда? — Татьяна, взяв Асю за плечи, заставила ее сдвинуться с места. — В подвале жили люди, низшие служащие лицея: дворники, прачки, всякая прислуга. Нарком распорядился всех их переселить в верхние этажи.

— Ну и что?

— А то, что весело было! Перекочевали, как говорится, из хижин во дворцы.

То и дело подталкивая Асю, Татьяна расписывала, как необычно, можно сказать, дико выглядели коридоры прежнего лицея в первые дни, пока наркомпросовцы не навели порядок. Корыта, прочий скарб и дети… дети… Почище, чем в «Апеннинах»!

Кстати, именно в «Апеннинах», где обитал и люд, причастный к народному просвещению, Татьяна наслушалась рассказов о жизни Наркомпроса, об его истории. События летели так стремительно, что каждое из вновь возникающих учреждений незамедлительно обзаводилось своей историей, своими преданиями.

— Отгадай, в чем еще недавно разъезжали здешние сотрудники? Ну, ездили на обследования, на заседания?

— Как это разъезжали, когда все пешком?

— Вот именно: у них был свой экипаж. Четырехместный, лакированный. Ландо. И лошадь была — красавица, только потом ее нечем стало кормить.

— И кучер был?

— Ого! Самая важная персона в Наркомпросе. Ни за что не соглашался расстаться с цилиндром и парадным кафтаном. Даже лицейские вензеля отказывался отпороть.

— А возить не отказывался?

— Возил. Но восседал на козлах, словно истукан. Ни разу к седокам не повернется. На слипе у него так и было написано: «Презираю новых хозяев».

Довольная, что рассмешила неподатливую девочку, Татьяна не дала разговору смолкнуть. Следом за ландо Ася узнала о шапирографе, на котором размножались наркомпросовские бумаги.

— Знаешь, куда пристроили шапирограф? В карцер!

— У них есть карцер? — Ася чуть не повернула назад.

— Иди, иди. Бывший карцер. На стене до сих пор красуется надпись, вопль какого-то лицеистика: «Отворите мне темницу».

Ася улыбнулась. Татьяна поспешила втолкнуть ее в нетопленный, но чистый вестибюль, затем повела наверх по мраморной, устланной ковром лестнице.

В коридор второго этажа выходило много дверей, на каждой висела написанная от руки табличка с названием отдела: «Отдел школьной политики», «Подотдел съездов»…

— Куда теперь? — подумала вслух Татьяна.

Ася не сразу отвела глаза от приколотого к стене объявления. Замысловатые буквы, выведенные чернилами, сообщали, что в клуб Наркомпроса «Красный Петух» приглашаются все желающие прослушать лекцию о Прометее.

— А тогда, — сказала Ася, — было про Стеньку Разина…

При слове тогда черные глаза погрустнели, и это подсказало Татьяне, что не следует, пожалуй, сразу вести с собою девочку. Лучше без нее рассказать ее невеселую историю. Оглянувшись, она отвела Асю в актовый зал, пустующий в утренние часы, усадила на стул.

— Жди, — распорядилась Татьяна. — Могу я спокойно уйти? Не надуешь?

Ася обиделась:

— Что же я, обманщица?.. Как все?

Оставшись одна, Ася вспомнила с тоской, как они вместе с матерью заглянули сюда, в актовый зал, восхитились высоким лепным потолком, красивым, хоть и затоптанным паркетом. Из стен, как и теперь, торчали железные костылики, и мать пояснила, что здесь, вероятно, висели портреты лиц царской фамилии.

Изваяние Карла Маркса по-прежнему стояло в углу у окна. Впервые такие бюсты появились в продаже к Октябрьским праздникам. Теперь рядом с ним повесили большую яркую диаграмму. Ася встала, подошла, чтоб взглянуть на рисунки и географическую карту, вычерченную от руки в центре диаграммы. Интересней всего была подпись, уверявшая, что если все книги, изданные за год Комиссариатом просвещения, сложить в ряд на полке, то полка протянется от Москвы до Рязани.

В живом Асином воображении возникла вьющаяся меж лесов и нив проселочная дорога и по краю дороги — книги… книги… Стало жаль, что в прошлый раз ничего не было известно про эти книги, мама могла бы подразнить ими милого дядюшку Василия Мироновича. Он здорово разозлился, когда мама после визита в Наркомпрос говорила, что у большевиков страсть к просвещению.

Сквозь распахнутые двери, как и в тот раз, доносились спорящие голоса, так же мелькали люди — то туда, то сюда. Про молодых, обязательно куда-то спешащих, напоминающих Андрея, мама сказала, что это скорей всего курсанты, что Наркомпрос понаоткрывал тысячу разных курсов. И вздохнула: «Счастливцы… Верят, что перевернут не только школу, но и весь мир».

Асю потянуло к окну. В прошлый приход, когда стекла еще не хватило морозом, можно было полюбоваться лицейским садом. Среди голых кустарников и деревьев бегали дети, швырялись охапками мокрых листьев. Асе захотелось немедленно увидеть этот сад в зимнем уборе. Она тщетно поскребла варежкой по шершавому толстому инею, затем догадалась взобраться на подоконник, отворить форточку.

Белели ветви деревьев, белел весь сад. Среди сугробов толкались дети с лопатами и метлами, расчищали дорожки. Много детей…

Кто-то сзади дернул Асю за пальто. Послышался тихий, но настойчивый голос:

— Слезай! Простудишься!

Обернувшись, взглянув на вошедшую, Ася мигом захлопнула форточку. Ослушаться было невозможно: та, что стояла перед ней, была несомненно учительницей. Не такой, какие бывали в московских гимназиях, а может быть, даже сельской. Верно! Откуда-то между Москвой и Рязанью! Из тех учительниц, которые, не повышая голоса, умеют добиться полного послушания. В этом-то Ася разбиралась! И одета, как учительница. Кофточка, закрытая до самого подбородка, темный длинный жакет, юбка почти до полу, еле видны ботинки, похожее детские, на низком каблуке. Глаза у нее не то что сердитые, но строгие и какие-то выпуклые. И сама, видно, усталая…

— Да слезай же! Свалишься!

Поспешно спрыгнув, Ася ушибла коленку, а главное, задела и без того ноющий локоть, но только чуть поморщилась и лихо поправила сбившийся набок капор. Вряд ли кто из учеников этой женщины решался хныкать в ее присутствии.

Ася сказала с деланной веселостью:

— А что? Баловаться нельзя? В саду полно ребят, а я и посмотреть не могу…

— Вот ты кого высмотрела, — улыбнулась женщина и сразу стала другой. Она как-то по-домашнему пригладила темно-русые волосы, прикрутила растрепавшийся пучок. — Понравились наши ребятишки?

— Как — ваши?

— У нас в Наркомпросе свой показательный интернат.

Слово «интернат» было знакомо Асе. Она похолодела от страшной догадки.

— Могут сразу схватить?

— Кого?

— Меня. В приют. В интернат ваш несчастный.

Вспомнилось все: катушки, покорность Вари в присутствии Дедусенко, поход сюда, где сад полон интернатских. И еще эти при входе в Наркомпрос веселые рассказики про кучера, про темницу, это старание отвлечь ее. И обещание, взятое с нее Дедусенко, обещание, приковавшее ее к месту, отнявшее возможность удрать… Ловко!

Ася заметно изменилась в лице; та, кого она принимала за учительницу, спросила:

— Чего же ты испугалась? И как это ты очутилась у нас?

— Добрая фея привела.

— Кто?

— Большевичка одна. Хитрая. Как и все они, понимаете? — Черные глаза Аси вдруг сердито блеснули. — Вы чему смеетесь? Истинная правда! Вела меня сюда, а про интернат ни словечка. Зубы заговаривала.

— В интернате у нас все переполнено, глупая. Попросишься, не возьмут. А ты что? Ты в семье живешь или как?

Асина собеседница беспокойно оглянулась на дверь, было видно, что она не располагала свободным временем. Однако присела, выслушала Асины жалобы, затем сказала:

— Глупенькая… Бояться тут нечего. Для чего же сейчас так спешно создают детские дома? Чтобы всех вас сохранить. — Улыбка тронула губы говорившей. — Тоже большевистская хитрость.

Женщина немного помолчала, а потом осторожно спросила:

— Так кто же эта посторонняя женщина, что ради тебя пришла к нам?

— Так одна… Дедусенко… — Ася выложила все, что знала про Татьяну Филипповну. Последние слова произнесла, осуждающе поджав губы. — Не только шить умеет, но и командовать. И сказки рассказывать, когда ее не просят.

— Очень хорошо.

— Ничего хорошего.

— Но ты все-таки дождешься ее, не сбежишь? Или струсила, признавайся…

— Может, и струсила, а дождусь. Не обманщица.

— Я и вижу, что не обманщица. Только в форточку больше не лезь. А Татьяне Филипповне передай, чтобы сразу шла ко мне. Пусть войдет в приемную и скажет, что ее звала Надежда Константиновна.

— Кто? Ладно. Передам.