Ирина Богатырева - Луноликой матери девы

И все в тот же миг исчезло, слово сдуло меня невиданной силой ветром.

Все вдруг стало ясно, и сам переход от туманной, сонливой дымки в голове до прозрачности ощущений был болезненным. Я поняла, что сижу на каменной плите, а передо мною — мой ээ. Я разглядывала его лунно-пеструю шкуру и длинный хвост. Вокруг бушевала буря, подобная той, что мы пережили с Очи на суде у царя, воздух крутился на расстоянии вытянутой руки, но не трогал нас. Я не видела ничего, кроме барса, но откуда-то знала, что сижу на узком гольце, а бело-черная круговерть скрывает обрыв.

Скоро ветер стих, все прояснилось, и я увидела, что права: вокруг была пропасть, дно которой терялось, а всюду, насколько хватало глаз, торчали такие же узкие скалы, как та, на которой сидела я.

Ээ сказал: «Ты можешь перемещаться со скалы на скалу».

Ни звука он не произнес, но я его услышала. Меня тут же поразил страх, даже ладони взмокли: я представить себе не могла, как перепрыгну такой обрыв и не сорвусь с узкого камня. Но царь повторил: «Можешь», — и прыгнул первым. Я собралась с духом, вся сжалась, чтобы совершить этот невероятный прыжок, и оттолкнулась.

Мне показалось, что я прыгнула, но я не двинулась с места.

«Тебе не надо перемещать тело, — услышала я. — Приближай скалы, и ты окажешься, где захочешь». Я не поняла, что мне делать. Стала смотреть на торчащий, как гнилой зуб, ближайший голец и представлять, что это всего лишь камень, одиноко лежащий на земле, я могу его сдвинуть, подкатить ближе.

Как только мне удалось представить это ясно, я увидела, что стою на нем, а царь перепрыгнул дальше.

Так повторялось снова и снова. Потом я присмотрелась к дальним утесам, попробовала их приблизить — и все вокруг принялось смещаться, а я увидела себя уже там. Небольшая, обкусанная ветром скала черного пористого камня была передо мной. Я обошла ее кругом, так же перемещая, и попала на пустынный берег. Желтое море раскинулось впереди, сколько хватало глаз. Небо над ним склонилось мутное, серого цвета, словно надвигалась гроза. Мерзкие испарения поднимались с поверхности желтой воды, которая казалась густой, будто на небольшом огне грелась и парила похлебка.

«На той стороне начинается царство ээ-борзы, — сказал мой царь. — Мы не пойдем туда. Но запомни это место: оттуда в начале зимы выходят алчные духи и туда возвращаются, когда приходит весна».

Он вновь обогнул скалу, я поспешила за ним, и вдруг он прыгнул вниз, в темноту между гольцами. Сердце мое ухнуло, но еще больше я боялась потерять его. Я закрыла глаза и шагнула с камня.

Все во мне оборвалось, но не успела и крикнуть — ни падения, ни удара не было. Я открыла глаза на залитой солнцем поляне. Было как будто раннее летнее утро. Вокруг росли деревья, которых я не знала. Пахло смолой, но ни пения птиц, ни других лесных звуков не было, как не было и ветра. Тишина удивила меня.

Царь оказался у правой ноги. Как собаке, я могла положить руку на его мохнатый загривок, но не стала того делать: я не знала еще, как общаться с ээ. Я спросила, не разжимая губ:

«Где мы?»

«А что ты видишь?» — услышала в ответ.

«Траву. Деревья. Небо. Цветы».

«Смотри лучше».

Я смотрела, но не видела больше ничего. Ни зверька, ни бабочки. Ни облака. Небо чистое, почти белое. Я никогда не бывала в таких местах.

Я присела, чтобы лучше рассмотреть траву. У нее были крепкие стебли, широкие, острые листья. Я попробовала смять ее, но чуть не порезала руку. Я попробовала сделать шаг, но стоило занести ногу, острые стебли чуть не порвали мне обувь. Я остановилась и сказала с недоумением:

«Нет, это не трава. Я не знаю названия этому, но такой травы не бывает».

Потом так же, как среди гольцов, я переместила себя к дереву и стала рассматривать его. Мне показалось, что эти плотные, блестящие, черные стволы отлиты из железа. Я тронула — и обожглась.

«Это не деревья. У меня нет слова, чтобы назвать это».

Стоило мне сказать это, как случилось что-то странное. Показалось сначала, что у меня помутилось в глазах: вся поляна, трава и деревья потеряли свой облик, стали шипами грязно-желтого цвета. Я была в гроте или пещере, и эти шипы вырастали из стен со всех сторон. Но при этом они как будто сохранили свои очертания, где-то на краю зрения мне казалось, что я по-прежнему вижу траву и деревья.

«Всегда смотри так, чтобы видеть суть», — услышала я царя.

Потом он велел мне присесть на корточки и сжаться как можно плотнее, обняв голову руками. Я сделала так — и тут же почуяла, что лежу в снегу на утесе, а рядом Камка раздувает костер.

Глава 7

Чол

Дни наши стали странны и туманны. Яркими, живыми были только виденья, когда приходили ээ. Мы бывали с ними в разных местах, там могло быть лето, или весна, или осень, или же это были такие дикие, высокие горы, где круглый год стоит зима. И я уже не понимала, что творится вокруг, сколько времени мы живем на круче, и есть ли что-то, помимо видений.

С девами мы продолжали укреплять наши тела, но все это казалось сном, в отличие от встреч с ээ. Мы жили, как в дурмане, но то был странный дурман, он не путал нам мысли, не ослаблял, однако все мои думы, когда я просыпалась, были только о том, чтобы быстрей вернуться к ээ. С другими было то же, я видела по глазам. Слабые улыбки, как воспоминанья о видениях, блуждали по их лицам. Друг с другом мы говорили мало, если спрашивала одна что-то, другая отвечала не сразу, а той уже и не нужен был ответ. В своих грезах жили.

Камка продолжала нас учить танцам, и мы не заметили сами, как они переменились. Она не говорила больше, что мы должны делать, движения сами из нас выходили. Как птицы, мы подпрыгивали и летали, как звери, крались, как человек в порыве счастья, неслись по круче. Но эта перемена, казалось, нас не обрадовала, мы будто и не заметили ее: слишком были заняты нашими духами, все помыслы устремлены были в иные миры.

Я не смогу передать всего, чему меня обучал царь-ээ. Не смогу, да и не стоит того делать. Кто не пережил того, как маску, с меня не перенять. Почти пол-луны продолжались наши с ним встречи, и все, о чем говорил он мне, переполняло меня, как вода переполняет реку весною.

Но вот однажды он мне сказал: «Я хочу учить тебя бою. Ты воин».

«Хорошо», — ответила я.

«Но ты видишь меня в обличии зверя. Тебе же надо сражаться с человеком. Впусти меня в себя, чтобы я мог сменить облик».

Я хотела было согласиться — но что-то остановило меня. Камка говорила, что алчные духи, бывает, являются в облике приятном и просят, чтобы человек впустил их в себя. Безграничную силу они обещают, но пожрут его, никто не может справиться с духом, если он попал внутрь человека.

«Почему я должна тебе верить? Ты сам говорил, чтоб не верила ээ, что они все жадны. Что возьмешь ты, попав в меня?»

«Я ничего не возьму. Я принадлежу тебе и должен учить тебя. Потому и зову тебя Кадын, что ты моя госпожа. Я выбрал тебя на посвящении из многих дев. В тебе царская кровь».

«Ты будешь со мной всю мою жизнь? Что ты получишь от меня?»

«Ничего. Я хочу получить от тебя только путь — путь к Бело-Синему».

И он назвал имя Хозяина вышних пастбищ, которое все мы знаем и про себя вспоминаем, но вслух не произносим. И не рухнула высь, не унесло его вихрем. Я стояла, оцепенев, будто молния в меня попала. А он сказал — и улыбка звучала в его словах, хотя морда барса не изменилась:

«Не бойся, лишь для тебя, тело имеющей, страшно это имя. Мы же бесплотны. Но я хочу уйти к нему вместе с тобой, когда ты сама будешь к нему уходить. Поэтому я с тобой. Верь мне. Впусти меня».

И я поверила и согласилась. Но в тот же миг решила, что он обманул меня и сейчас сожрет: его глаза сжались в щель, он присел и напрягся, как делают барсы перед прыжком, хоть и был в двух шагах от меня. Потом прыгнул — будто волной ветра обдало меня и развернуло: я сама, как в зеркале, стояла перед собой.

Все было мое: и овчинная шуба, и штаны, и высокие сапоги, кожаные грубые обвязки на ступнях, и пояс воина-девы, и нож, и мешочки на поясе… И лицо свое я узнала, две темные косы на плечах, худая шея. Мне показалось даже, что вот шевельнусь я — и мое отражение шевельнется. Разве что глаза смотрели не человечьи.

— Ты еще увидишь, до чего я могу быть похожим, когда станешь бороться со мной, — сказал ээ, и теперь слова его прозвучали вслух, а губы шевелились. — Легкого ветра, — попрощался он и вдруг исчез.

Стали проходить дни — а его не было. Я волновалась. Я боялась, что он меня обманул и, обретя новую форму, скрылся. Камке сказать не решалась. Шли дни растущей луны. На утесе, когда девы со своими ээ блуждали, я лежала, как мерзлое бревно. Стояли морозные ночи, потрескивал костер, и Камка сама себе напевала. Глаза ее были закрыты, она сидела и тихо качалась, будто тоже была не здесь. Она вновь походила на старуху. Я смотрела на нее и дивилась, что мерзну, тогда как раньше, с ээ, совсем не чуяла холода. Но подойти к огню не решалась. Только когда не чуяла уже тела, подползала. Но Камка не задавала вопросов и вообще не говорила со мной.