Хосе Мария Санчес-Сильва - Большое путешествие Марселино

— Брат Негодный!

Но монах даже не обернулся и решительно продолжал путь.

— Он меня не увидел… — вздохнул Марселино.

— Он уже ничего не видит, только Бога. Он святой.

— А почему он нас обогнал?

— Потому что идёт быстрее: его дух не привязан к земле так, как твой…

— То есть он, получается, умер! — вдруг сообразил Марселино.

— Да, Марселино, тело его умерло вскоре после твоего — должно быть, от радости, потому что он знал, что ты здесь, и от горя, что ему придётся дольше там оставаться…

Свет стал уже таким ярким, что всё в нём казалось немного расплывчатым, а музыка делалась всё радостнее и громче. Мальчик смотрел вокруг и глаза его открывались всё шире и шире, потому что Ангел преображался на глазах. Теперь у него были крылья, и сам он стал снежно-белым и сияющим. Только Марселино хотел сказать ему об этом, как Ангел поднял руку и указал вперёд:

— Теперь, Марселино, смотри внимательно. Перед ними вырастало что-то сияющее и невыразимо прекрасное, и Эльвира сказала:

— Это Мария, Марселино, — я ей столько о тебе молилась…

Сияние медленно приближалось к путникам, и восхищённый Марселино только и мог ответить:

— До чего же она красивая!

Он хотел что-нибудь сказать и самой Деве Марии, но не мог ничего придумать, кроме тех слов святого Франциска, которые так часто слышал от монахов:

— Ты — обитель Господня.

Свет сделался ещё ярче, и Марселино с мамой встали на колени, потому что казалось, что к ним идёт само солнце, огромное и очень близкое. В центре сияющего круга вырисовывался крест без фигуры Христа, очень тонкий и как будто золотой. Голос, который ни с чем не спутаешь, произнёс:

— Я алкал — и ты дал Мне есть, жаждал — и ты напоил Меня[39].

Видение продолжалось одно мгновение, но Марселино и его мама остались погружёнными в свет Господень.

— Ты голос узнал? — шёпотом спросила мама.

— Да, — ответил мальчик. — Это Иисус сказал.

Он глядел вокруг и не мог наглядеться, а свет был всё так же силён и прекрасен, как раньше… пока не стал делаться меньше и меньше, и музыка тоже менялась, и наконец свет превратился в звёздочку на небе, похожую на все другие звёздочки, как они видны с земли.

На земле же толстый монах сидел у самого обыкновенного окна и смотрел на звёздное небо. Он показывал пальцем на каждую звезду и громко пересчитывал их:

— Одиннадцать звёзд, двенадцать, тринадцать…

Тут он замолчал, вздохнул и добавил:

— Двенадцать звёзд, и тринадцатая для Марселино.

Эпилог

Прошло некоторое время с тех пор, как Марселино Хлеб-и-Вино в один прекрасный день уснул в Господе, а козы проводили его на кладбище.

Несколько месяцев монастырь был просто на себя не похож, и казалось, что живут тут совсем другие люди — не брат Кашка и брат Ворота, брат Крёстный и брат Бим-Бом, а также отец-настоятель. Но зато, как мы уже знаем, там шла большая стройка, и монастырь совершенно преобразился, и начали перестраивать часовню, чтобы туда поместилось большое распятие, с которым столько разговаривал мальчик. Из-за этого пришлось переселить брата Негодного из его кельи в другую, на первый этаж, хотя бедный старик сильно сдал с тех пор, как Марселино ушёл к Господу.

Многое менялось в монастыре, прежде всего из-за Марселино и, можно сказать, на его деньги: все окрестные сёла после погребения что-нибудь пожертвовали монастырю. Огород расширили, посадили много нового, а стены перенесли подальше.

Тут-то нашлись сокровища Марселино: куриная лапка, тройка пик, коробочка от какого-то лекарства и несколько ловушек. Узнав об этом, настоятель велел молодым монахам, которые и занимались переустройством огорода, снова всё закопать, чтобы ничего не пропало, а то вдруг Марселино в день Страшного суда вздумает за ними вернуться…

Монахи, друзья Марселино, утешались тем, что тогда они снова встретятся с Марселино, хоть того и похоронили не на монастырском кладбище, и все вместе предстанут перед призвавшим их Господом.

Наконец наступил настоящий праздник, и на нём, конечно же, снова пел брат Соловей. Большое распятие поместили в часовню, за главным алтарем, над образом святого Франциска. Там и было теперь его место, высоко-высоко — с новой крышей это стало возможно. Так святой Франциск смог быть, где всегда хотел: у ног Христа.

Не осталось уже ни чердака, ни старой лестницы, ни даже той кельи, где раньше жил брат Негодный и куда так часто приходил к нему Марселино Хлеб-и-Вино.

Старые монахи очень живо помнили Марселино, а брат Соловей по памяти написал портрет мальчика, — он ведь не только петь умел, но ещё и рисовал немного. Сперва портрет был у настоятеля, а потом его попросил брат Негодный и тот перенесли к нему в новую келью. Но старик так и не прижился в ней по-настоящему: как-то ночью, никого не потревожив, брат Негодный тихо упокоился и ушёл, как мы помним, на небо, потому что там ему было самое место. Его похоронили на монастырском кладбище, среди других монахов, и некоторые собратья завидовали ему: ведь теперь он был не только с Господом и святым Франциском, но ещё и с Марселино, которого никто не мог позабыть.

В монастырь пришли новые монахи, у которых уже были самые обычные имена, какие в календаре стоят: брат Афанасий, брат Антоний, брат Ольмо… И даже старые монахи перестали звать друг друга так, как прозвал их Марселино. Только брат Кашка просил сохранить за ним прежнее прозвище, и когда кто-то обращался к нему «брат Фома» — а именно так его когда-то и звали, — он ласково поправлял собеседника и просил: «Вы уж, пожалуйста, Христа ради, называйте меня братом Кашкой».

Казалось, после перенесения большого распятия в часовню началась совсем новая жизнь. Брат Кашка помнил, как распятие появилось в монастыре; почти все его немолодые собратья тоже прекрасно знали эту историю и потому не придавали ей значения.

А дело в том, что лет за семь до того, — как раз семь лет и исполнилось бы Марселино, не уйди он навеки к Господу, — важная дама из самого большого в округе села попросила братьев молиться за её дорогого сыночка Мариано, который уехал в страну, где шла война (хоть сам и не воевал), чтобы он вернулся домой живым и здоровым. Даму звали донья Иллюминада, и была она очень богата.

И вот, эта самая богачка донья Иллюминада, не зная, чем бы одарить братьев в благодарность за молитвы о её сыне, преподнесла им огромное распятие, которое купила когда-то в юности и, правду сказать, не знала, куда и девать в своём роскошно обставленном доме — слишком уж оно было большое. Имя у дарительницы тоже было большое — она звалась не только Иллюминадой, но ещё и Реверберасьон[40] и отцу-настоятелю это было известно.

Настоятель не хотел принимать подарок, потому что у францисканцев не может быть никакой собственности, но донья Иллюминада, она же донья Реверберасьон, всё-таки послала его в монастырь со слугой по имени Макарий.

Дело было жарким летом, так что Макарий решил проделать всё ночью. Он погрузил распятие на мула доньи Иллюминады — большущего, под стать грузу, — и повёз его в монастырь.

Они шли всю ночь, и распятие покачивалось на спине у мула; а потом рассвело, и испуганному Макарию показалось, будто деревянный Христос покрылся всамделишным потом от начинающейся жары. У ворот монастыря погонщика, распятие и мула встретил брат-привратник. Это был всё тот же брат, который подобрал подкинутого Марселино; он вскоре умер, и мальчик не успел с ним толком познакомиться.

Самому Марселино было тогда месяца два или три, он лежал себе в люльке, а брат Кашка то и дело садился рядом с ним, пока чистил картошку или занимался чем-то другим, чтобы покачать люльку ногой.

Все братья вышли посмотреть на подарок доньи Иллюминады, который настоятель принял только взаймы, и общими усилиями сняли огромное распятие со спины мула. Сперва его положили на землю, потом долго пытались пронести в двери монастыря. Когда же внесли — казалось, обратно вынести его уже будет невозможно, но выносить пришлось, потому что распятие не проходило ни в дверь часовни, ни в какую другую.

Наконец отец-настоятель распорядился вынести распятие во двор и разобрать, то есть отделить вертикальный столб от всего остального. Деревянная фигура Христа теперь была прибита только к короткой перекладине, и брат Кашка запомнил, как объяснил это брат Негодный, — он тогда был ещё относительно здоров и знал больше всех:

— Вот так и на самом деле поступили с Господом: сперва прибили руки к перекладине, а потом на верёвках подняли на столб, который уже был вкопан в землю.

Брат Кашка не помнил, кто именно попытался самостоятельно поднять столб, и чуть не зашиб Марселино, потому что уронил свою ношу как раз возле его люльки. Малыш проснулся и заплакал. Тогда отец-настоятель велел отнести распятие на чердак, где был самый высокий потолок (правда, при этом скошенные стены). Так монахи и поступили, с трудом втащив свою ношу по шаткой лестнице.