Детские странствия - Василий Леонтьевич Абрамов

Но на меня уже никто не смотрит: один за другим, отпихивая друг друга от лестницы, ребята лезут на крышу. И я тороплюсь выбраться из глубокого снега, чтобы успеть еще раз прыгнуть.

Сторож уже звонит, кричит, зовет в класс. Напрасны его зовы: одни взбираются по лестнице, другие топчутся на крыше, набираясь духа.

- Ну чего? Струсили! - кричу я, снова влезая на крышу.

И вдруг раздается угрожающий голос учителя!

- Вот я вас сейчас!

Некоторые прыгают, а некоторые от испуга просто валятся с крыши.

Ничего - снег пухлый, как перина. Скорей бы только выбраться из него и прошмыгнуть в дверь.

В дверях стоит учитель. Попробуй-ка пробежать мимо него без подзатыльника! Как ни пригибайся, но учительский кулак все равно настигнет тебя.

До дверей ребята бегут, а от дверей, получив по загривку, летят в сени кубарем. Только мне одному посчастливилось. Я был последним, промчался быстро, и учитель промахнулся: удар, предназначенный моему затылку, пришелся по косяку двери.

Бывают же такие счастливые случаи!

Постепенно мы привыкли к суровому обращению своего учителя, и он, привыкнув к нам, стал менее суров, бил уже реже и не так сильно; на переменах начал разговаривать с нами, шутить и даже сам подзадоривал борцов и драчунов.

К концу зимы я уже начал вкушать плоды ученья. Счастливые это были минуты, когда вечером мать зажигала лучину и я, усевшись за стол, раскрывал букварь и начинал вслух читать заданный на завтра урок. В избе все затихали, садились на лавки и смотрели на меня с уважением.

Чувствуя устремленные на меня со всех сторон взгляды, я читал все громче и громче. Мне казалось, что чем громче человек читает, тем он грамотнее, и в азарте я переходил на крик. Мать смотрела на меня со счастливой улыбкой, на глазах ее появлялись слезы умиления. Отец, показывая на меня веселыми глазами, говорил Терентию и Ивану:

- Не иначе, как будет Васька псаломщиком. Не чета вам, оболтусам!

Моя сестра, Аня, тоже ходила в школу и училась хорошо, но ее успехов никто не замечал, никого они не радовали - зачем девочке грамота? Все надежды семьи были обращены на меня: вот выучится Васька, и, может, выпадет ему счастье пойти на жалованье. Купим тогда лошадь, корову - заживем!

Весной, когда мне снова пришлось идти в пастушки, решено было, что Аня бросит школу и будет подменять меня на время классных занятий. Рано утром я выгонял стадо, потом приходила Аня, и я бежал в школу; по дороге забегал домой за книжками, а после занятий бежал в лес к стаду и сменял Аню. Сначала этот ежедневный пробег - пять верст туда и пять обратно - был довольно утомительным, а потом я привык, стал бегать легко и быстро. Мчишься в школу, подгоняешь себя - скорее, скорее, а то как бы Аня там одна не растеряла овечек.

Однажды - это было уже осенью, после каникул - по дороге в школу меня нагнал тарантас, в котором ехали оба погостовских попа - отец Виктор и отец Иван. Позади тарантаса был привязан веревкой большой сундук. Конец веревки свисал. Я схватился за нее - так легче бежать. Две лошадки, впряженные в тарантас, вскоре притомились, перешли на шаг. Мне надо было торопиться в школу, и я, побежав вперед, опередил тарантас. Один из попов, отец Виктор, учивший нас закону божьему, узнав меня, спросил:

- Не отстаешь, Васька?

- Не отстаю, - ответил я. - Побыстрей бы ехали.

- А ну, ямщик, подгони лошадей, - посмотрим, отстанет он или нет, - сказал батюшка.

Лошади побежали резвой рысью, и я опять схватился за веревку.

Отец Виктор выглянул из тарантаса и удивился:

- А ведь не отстает!

Ямщик опять стал нахлестывать лошадей, и они еще прибавили ходу. Но я не выпускал веревку из рук.

Попы развеселились; оба выглянули из тарантаса.

- Хорошо бегаешь - чисто собачонка! - похвалил отец Виктор.

- Счастливая пора, - сказал отец Иван.

ВЕЧЕРА У ДЯДИ КУЛИКА

Осенью в училище опять нас встретил новый учитель - Никандр Степанович, человек пожилой, бородатый, с суровым взглядом и громким голосом, одевавшийся по-мужицки. Он обращался с нами еще более строго, чем прежний, но без толку, ни за что, ни про что не бил, наказывал только за дело: за плохо выученный урок или баловство.

За одну парту со мной сел его сын, Колька, рослый, здоровый и очень баловной парень. Не было урока, на котором он не получал бы от отца щелчка или подзатыльника. И мы решили, если учитель колотит своего сына наравне со всеми, значит он справедливый человек и надо его слушаться.

Колька был хороший товарищ, нос не задирал, но в ученье был слаб, особенно по арифметике. И я стал пользоваться этим.

- Васька, подскажи, - шепчет он.

- А пирога принесешь?

- Принесу.

Так как без подсказки Колька не мог учиться, ему приходилось ежедневно приносить для меня кусок пирога или хлеба, а иногда во время большой перемены бегать домой за вторым куском.

Я был рад такому соседству и удивлял Кольку своей ненасытностью.

- Сколько ты можешь сожрать зараз? - спрашивал он.

- Сколько принесешь, - отвечал я.

Однажды он принес большую краюху хлеба, чтобы я мог наесться досыта, но мне не пришлось доставить себе это удовольствие: нельзя есть досыта, когда товарищи смотрят на тебя голодными глазами.

Не один я бегал в школу с пустым желудком!

Опять наступила зима, и на этот раз лютая. Выйдешь из школы - уже вечереет, мороз немилосердно щиплет уши, нос, схватывает за коленки, а потом и за лопатки. Мне до своей деревни две с половиной версты, а ребятам из дальних деревень четыре, а то и пять верст шагать. Засветло домой не доберешься. Страшно - можно замерзнуть в пути или волки разорвут. Говорят, бывали такие случаи. Нет уж, лучше не возвращаться домой.

Чтобы ребятам было где переночевать в сильный мороз, школьное начальство снимало под общежитие часть большого дома у земского ямщика, по прозвищу Кулик.

Ребят, решивших переночевать у Кулика, собиралось иной раз десятка два.

В избе холодно и темновато уже, а когда еще экономный Кулик затопит печь и зажжет керосиновую лампу!

- Дядя Кулик, холодно, печь бы надо затопить, - просим мы.

- А вы поиграйте, так согреетесь, - отвечает он. Становится совсем темно, играть уже нельзя.