Мы были мальчишками - Юрий Владимирович Пермяков

офицеру, ткнул его прикладом автомата в лицо. А из блиндажа уже доносились всполошенные крики немцев.

Офицер был тяжел, но дядя Вася не почувствовал этого, когда взбросил его на бруствер траншеи. Через мгновение он уже был наверху, а сзади грохнул глухой взрыв — это действовал Панас.

И началось! Всполохами заметались над всем передним краем немцев осветительные ракеты, затрещали, захлебываясь, автоматы и пулеметы, злобно завыли мины. Дядя Вася взвалил офицера на плечо и побежал, задыхаясь и спотыкаясь, в сторону своих. Свалился в глубокую воронку, отер мокрое лицо, прислушался: не преследуют ли? Немец хрипел, в горле у него булькало. «Кровь», — догадался дядя Вася и повернул офицера лицом вниз: пусть стечет немного, как бы не захлебнулся. Потом опять взвалил тяжелую тушу фашиста на себя, с трудом выбрался из воронки. И не успел сделать двух шагов, как что-то тупое и горячее полоснуло по ногам. Он, кажется, еще попытался идти, но ноги подогнулись, и он рухнул на землю, придавленный тяжестью немца.

От боли он потерял сознание, а когда очнулся, вокруг было тихо, только иногда над передним краем немцев косо взлетали ракеты и сквозь вихри снега проливали на землю свой мертвенный свет…

Дядя Вася замолчал, закрыл глаза. Мне хотелось знать, чем закончился тот неудачный для разведчиков поиск, но спросить не решался. И все-таки спросил:

— А дальше?

— Дальше? — Дядя Вася зачем-то потер ладонью щеку, вздохнул. — Ничего особенного: полз, тащил фрица, дрался с ним, когда он очухался. Хотел сбежать, сукин сын, бросился на меня. Ну я его быстро успокоил — подрыгался немного и затих… Что еще?.. Приполз к своим, сдал фашиста, меня — в санбат, а потом в тыловой госпиталь отправили. Вот так и отвоевался…

— А Юм с Панасом вернулись?

— Вернулись… И сейчас где-то по немецким тылам лазают.

— Дядя Вася, а вам было страшно, когда в разведку ходили?

Дядя Вася задумался. Чуть заметно усмехнувшись краешком рта, ответил:

— Не знаю, что и сказать… Первый раз было страшно — каждой кочки боялся, второй раз тоже страшновато, а уж потом… потом и не думаешь об этом, словно простую работу исполняешь. Война — ведь это работа, Василек… Жуткая работа, не дай бог познать тебе ее… — И вдруг жестко, с какой-то отчаянной решимостью добавил, похлопывая ладонями по обрубкам своих ног: — Вот она, война, Вася, — смотри и любуйся!.. И запоминай!

Подавленный его неожиданной вспышкой, я отвернулся и почему-то покраснел. Дядя Вася тихо и глухо попросил:

— Прости, нервы разболтались, никак не возьму себя в руки… — И еще тише: — А уж коли и тебе придется столкнуться с ней, то будь мужчиной, помни о своем мужском достоинстве. Я вот не раз задумывался там над жизнью Чапаева… Странно?

Я покрутил головой.

— Правильно… Почему Чапаев ничего не боялся — ни пули, ни сабли, ни штыка? Он был мужчиной, Василек, настоящим мужчиной. В душе-то он, конечно, тоже не хотел встретить и пулю, и саблю, и штык, а вида не показывал, мужская гордость не позволяла.

11

Арик приспособил вместо костыля длинную палку и, опираясь на нее обеими руками, припрыгал ко мне. Отдуваясь, опустился на табурет и начал по привычке накручивать на указательный палец свой неподатливый куцый чубик.

— Болит нога-то? — спросил я его.

— Мозжит, тянет так… И есть почему-то все время хочется.

— Ну? — удивился я. — Это, наверное, потому, что крови много потерял. Тебе больше надо есть, а то рана долго не зарастет. Налить тебе щей из лебеды?

— Из лебеды? Это из травы?

— Ну да. Во дворе растет.

— А вкусно? — недоверчиво посмотрел на меня Арик. — Не отравишься?

— Вот чудак, скажет же… Мы с мамой едим, и ничего, живы… Будешь?

— Давай! — согласился Арик. — Попробую.

Я взял тарелку, половник, раскутал из фуфайки кастрюлю.

— Сам варил, — похвалился я Арику. — Скоро мама с работы должна прийти, обед ей сготовил… Много наливать?

— Давай сколько-нибудь…

Я поставил перед Арькой дымящуюся паром тарелку, положил алюминиевую ложку — такими ложками, как грифелем, можно писать на бумаге — и протянул малюсенький кусочек хлеба.

— Вот с хлебом у нас того… Мало хлеба, сам понимаешь. Я свою пайку съел, так это от маминой.

Арька согласно мотнул головой и осторожно зачерпнул зеленое варево. Покосился на меня.

— Да чего ты все смотришь? — засмеялся я. — Навертывай, еще попросишь…

Арька вытянул губы трубочкой, подул на ложку и, видно, решившись, быстро сунул ее в рот. Почмокал и вдруг сказал:

— А верно — ничего, жить можно… — И со скоростью, неожиданной для меня, заработал ложкой. Через несколько минут тарелка была пуста.

— Добавить?

— Давай, если не жалко, — отдуваясь, ответил Арька и похлопал ладонью себе по животу. — Как барабан… Знаешь, а это вы здорово придумали: щи из лебеды.

— Куда уж здоровше, — отмахнувшись, буркнул я. — Соседи тоже едят крапиву, лебеду да свекольные листья. Доброго в этом мало — живот полон, а есть хочется. Сейчас бы каши пшенной с подсолнечным маслом — вот это да! А где ее возьмешь? Денег мама получает мало, еле-еле тянем… А зимой еще туже придется… И лебеды не будет.

Я еще что-то хотел сказать, но неожиданная мысль так поразила меня, что я даже забыл об этом. «А ведь я повторяю мамины слова! — подумал я, хотя и не видел в этом ничего зазорного. — Она недавно… да вчера, кажется… так говорила Киселихе. Вот тебе и раз, как Валька Шпик, повторяю вслед за другими…»

Не знаю, почему, но я расстроился. До последнего времени я считал себя самостоятельным человеком и гордился этим. И вот, оказывается, самостоятельности у меня не так уж и много…

Арька заметил перемену в моем настроении.

— Ты чего? — спросил он и отложил ложку. — Тебе жалко, да?

— Ешь, — сказал я. — Так это… вспомнил кое-что… Ты тут ни при чем…

— Ну, смотри… — И добавил серьезно и внушительно: — Не жалей после: мне с этим управиться — раз плюнуть.

Я засмеялся: о таком пустяке говорить так серьезно!

— Давай, давай уписывай…

— А ты знаешь, зачем я пришел? — отодвигая пустую тарелку, спросил Арик.

— Не пришел, а припрыгал, — поправил я его.

— Ну припрыгал, не все равно?

— Зачем же?

— Деньги хочешь заработать?

— Деньги, — не поверил я. — Ты говоришь, деньги?

— А то чего же? За работу деньги платят, — очень уверенно сказал Арик. — Я это знаю.

— А где?

— У Пызи. Он сам предложил. Говорит: «Довольно дурака валять, поработали бы у меня, а я вам деньги за это. И мне хорошо, и вам польза». Понял?

— Еще бы не понять. Опять дрова колоть?