Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков
Эти представления о модернизме, сложившиеся в последние десятилетия, вовсе не противоречат друг другу, и ни одна из приведенных гипотез не может быть отвергнута. Напротив, их различия обнаруживают объемность и масштабность явления, которое они описывают. Ведь каждая обращена лишь к одной из его сущностных характеристик.
Символизм, самое значительное литературно-философское направление рубежа веков, знаменующее начало новой литературы, предопределил художественное и философское наполнение Серебряного века. Влияние художественных открытий символизма ощущалось на протяжении всего XX столетия. Именно символисты оказались инициаторами смены художественной парадигмы XIX века на новую, модернистскую. Она отразила глубинные ментальные изменения, произошедшие в художественном сознании, утвердила новую поэтику и новую литературную стилистику.
Напомним, что «грамматические нормы» этого нового художественного языка проявились в недоверии к сюжету, функции детерминистской картины мира. Сюжетность уступала место лейтмотивности, художественному принципу «рифмовки» образов («Зависть» Ю. Олеши, «Голый год», «Машины и волки» Б. Пильняка); единая точка зрения сменилась множественностью повествовательных позиций (романистика В. Набокова, «Красное Колесо» А. И. Солженицына); художественный мир обретал статус второй, подлинной, реальности, эмансипировался от действительности, претендовал на самоценность (декларации «Серапионовых братьев», «Труды и дни Свистонова» К. Вагинова, «Чевенгур» и «Котлован» А. Платонова); социальная конкретика классического реализма уступала место универсальному содержанию: «социальный человек» реализма уступал место человеку, укорененному не в современности, но в вечном; принципы поэтического языка распространились на прозаическую речь, породив феномен орнаментального стиля; литература создала свою мифологию, способную объяснить новое состояние мира.
Еще одна очень важная черта модернистского художественного сознания связана с уходом всеведущего повествователя, чья точка зрения являет собой истину в последней инстанции. Философское и обыденное сознание XX столетия склоняется к пониманию того, что истины в последней инстанции не существует, так же как и не может быть последнего слова об этой истине[17]. Поэтому предметом изображения в модернистской литературе становится не столько действительность, сколько сознание, ее воспринимающее, трансформирующее или искажающее. Художественные перспективы, которые открывает подобная смена предмета изображения, демонстрирует творческий опыт Саши Соколова, автора романа «Школа для дураков» и прямого и, возможно, единственного наследника Набокова.
Ведь именно Набоков сделал подобную подмену (не объективное описание, но воспринимающее субъективное сознание) своим художественным принципом. Он перенес внимание с прямого воссоздания типов, реалий, ситуаций на освоение сознания, для которого действительность оказывается своеобразной «пищей», что меняет перспективу повествования. Его центром становится непосредственное воспроизведение ментальной жизни посредством сцепления ассоциаций, в силу чего очевидной деформации подвергаются «одноплоскостные» представления о пространстве и времени, происходит совмещение, наложение различных «реальностей» и в конечном счете исчезновение традиционного бахтинского хронотопа. Окружающий мир, преломленный сквозь призму человеческого сознания, мыслится и представляется уже совсем в иных образах времени и пространства, которые условно можно определить как субъективное время и субъективное пространство. Суть их может быть выражена в основных понятиях философской концепции А. Бергсона, повлиявшей на появление прозы «потока сознания», на новое понимание времени, концепции, совершившей, по выражению М. М. Бахтина, «переворот в иерархии времени».
Разными аспектами жизни сознания, по Бергсону, являются память, интуиция и длительность. Память, сохраняя прежние переживания, обеспечивает внутреннее единство потока сознания, интуиция способна мгновенно схватить суть вещей, длительность предполагает взаимопроникновение прошлого и настоящего, «мелодию внутренней жизни, которая тянется, как неделимая, от начала до конца нашего сознательного существования»[18].
И еще один очень важный аспект модернистского видения мира состоит в отказе от рационального объяснения характера и обращении к рационально непознаваемому. Подобная художественная идея модернистской литературы воплощена в московских повестях и в романе М. А. Булгакова.
Конкретно-историческая проблематика литературы модернизма: «Мастер и Маргарита» М. Булгакова как роман о современности
В современном литературоведческом «коллективном бессознательном» бытует представление о том, что приметой модернистского текста является гротескно-фантастическая образность, обращение к фантастическому, нереальному, принципиальный разрыв с поэтикой жизнеподобия. Однако это не совсем так. Вовсе не обращение к художественной условности, к «сдвигу», к «кривизне» формирует модернистское видение мира. Его суть состоит в ином: в отказе от рационального объяснения характера и в обращении к рационально непознаваемому, о чем человек даже может и не подозревать. Если в сфере реалистического видения оказывается герой, данный в его социально-исторической конкретике, то для модернизма важнее выявить всегдашнее, а конкретно-историческое при всей его важности и актуальности писателем-модернистом воспринимается как внешняя оболочка, одежда, в которой ныне предстает универсальное.
Опыт М. А. Булгакова, писателя-модерниста, показывает, что модернизм в равной степени обращен как к историческому, современному, даже сиюминутному, так и к универсальному, так и к тем сторонам действительности, которые оказываются вне поля зрения писателя-реалиста.
При всей жанровой сложности и многоплановости роман «Мастер и Маргарита» может быть прочитан как роман о современности. В противном случае многие его реалии могут быть просто не поняты, особенно сейчас, по прошествии более восьмидесяти лет с того момента, когда его автор надиктовал последние правки. Так, для современного читателя необходим подробный реальный комментарий сцены в торгсине или же сна Никанора Ивановича Босого, в котором он слышит глас с небес: «Сдавайте валюту». В противном случае читатель не поймет ни авторской позиции, ни иронии, которая является важнейшим средством ее выражения.
В сфере авторской иронии оказывается не только жизнь писательской общественности, но и многочисленные эпизоды московского быта. Его нелогичность и несуразность вскрывается с помощью фантастического: появлением в Москве Воланда со свитой и проказами Коровьева и Бегемота в местах, где необычное исключается – например, в торгсине на Смоленской.
Конкретно-исторические реалии 30-х годов, которые являются важнейшим предметом изображения в романе, давно ушли в историю. Далеко не каждый читатель романа знает сегодня, почему в июле 1930 года появились магазины «торгсин», торгующие за валюту: конец НЭПа, проведенная коллективизация обескровили экономику страны. Коллективизация, высвободив из сельского хозяйства рабочие руки, необходимые для индустриализации, привела к резкому уменьшению производства сельскохозяйственных продуктов, традиционно экспортируемых Россией. Значительно пострадало и внутреннее потребление: полки магазинов опустели, стала развиваться сеть закрытых распределителей. Денег на индустриализацию взять было неоткуда. Тогда и открылись валютные торгсины, главной задачей
