Соловьи поют только на Родине - Иоланта Ариковна Сержантова

Пусть этот новый день не утомит ясного взора, да пройдёт незамеченным для намыленного мельканием времени взгляда. Тому-то оно — не имеет никакого значения.

Очень жаль

Муха явно была «под мухой». Выплясывая гопака подле оконного стекла, она гудела и плевала слюной, пачкая недавно вымытое окошко.

Глядя на муху, мне припомнился мой первый танец. Нет, он не был разнузданным или непристойным, более того, — он даже не состоялся, но сыграл в моей жизни определённую, быть может, даже решающую роль. Это как распутье: налево пойдёшь, кавалера найдёшь, направо — кавалериста, а по дороге прямо поджидает, наверное, вороной, с настоящим синим отливом. Всё, как в жизни.

Дело было в одна тысяча семьдесят первом году. Между последней перед ремонтом бассейна тренировкой и поездкой в экспедицию на Соловки оставался целый месяц, и дабы я не болталась без дела, в сотый раз перечитывая «Бедные люди» и заметки о Сахалине дальнего, но любимого родственника20, мать навестила председателя профкома завода под зудящей по-мушиному аббревиатурой ВЗПП [вэ-зэ-пэ-пэ] и раздобыла мне, — совершенно бесплатно! — путёвку в пионерский лагерь.

— Мам! Я не поеду!

— Вот ещё! Без разговоров! — Сказала, как отрезала мать.

— Ну это же двадцать один день! — Возмутилась я.

— Ты неправильно считаешь. — Возразила родительница. — Не двадцать один день, а всего лишь три недели.

— А мне надеть нечего! — Нашлась я. — У меня спортивных купальников четыре, а платья ни одного! Тут на обороте путёвки написано, что нужно с собой брать, так что я не еду!

— Едешь. Бабушка уже сострочила тебе пять штук, с юбочками в оборочку.

— Что?! — Чуть не заплакала я. — Какие оборочки?! Куда я ножик положу?

— Никаких ножиков! — Рассердилась мать. — Может быть, хоть эти три недели ты будешь вести себя не как мальчишка.

С чемоданом, набитым девчачьим тряпьём и ножиком, спрятанным между трусиками и пилоткой, я уныло махала из окна автобуса сияющей от удовольствия матери.

По приезду на место, я выудила из вещей ножик, и пока остальные ребята знакомились друг с другом, принялась остругивать кусок коры. В моих мечтах это был корабль, или по-меньшей мере лодочка, а уж как оно было на самом деле, теперь и не припомню.

Дни медлили с закатами, дела вырвавшийся из домашней обстановки ребятни меня занимали мало, и я по-прежнему мастерила свою флотилию где-нибудь в уголке.

Единственным светлым пятном на фоне скучного, утомительного отдыха, оказалась «Зарница». С беготнёй по лесу «в разведчиков» и полевой кухней. Старшим отрядам даже позволили пострелять по мишеням. У солдатиков, которых приставили присматривать за юными бойцами, был жутко важный и немного насмешливый вид. Помнится, я подошла к одному и попросила дать мне винтовку.

— Девчонка! Куда ты лезешь! Иди-ка лучше в куклы играть! — Попытался отогнать меня солдатик, но я была настойчива.

— Ну, ладно, уговорила. Вот тебе три пули. С тебя хватит, всё равно не попадёшь.

— С пятнадцати метров в мишень?! Вы смеётесь? Да легко! — Уверила я, привычным движением разломила винтовку, и спросила, — Спички есть?

— Ты куришь?! — То ли ужаснулся, то ли восхитился боец.

— Вот ещё! — Презрительно скривилась я. — Подводники не курят. Пристрой-ка лучше спичку рядом с мишенью. Серой кверху.

Боец с опасением оглядел меня, но повиновался. Почти не целясь, с первого выстрела я пробила центр мишени, а вторым подожгла спичку.

— Вот так! — Лихо стукнув пяткой о пятку, я протянула винтовку солдату.

— А третью? — Кивнул он на горошину пули, что сиротливо лежала на огневом рубеже, как на прилавке.

— Третью пулю можешь оставить себе! — Гордо позволила я. — На память!

Вечером следующего дня в лагере были танцы. Девочки и мальчики прятались друг от друга до поры, дабы поразить своим видом. Мальчишки расчёсывались на бок мокрой расчёской, а девчонки обменивались нарядами и скребли голубую побелку со стен, натирая ею веки.

Идти на танцы совершенно не хотелось, но вожатый отказался оставлять меня в корпусе одну:

— Ну, что ты в самом деле! — Уговаривал он. — Все дети, как дети, а ты… А! — Вдруг догадался он. — Ты, наверное, не умеешь танцевать!

— Почему это! — Обиделась я. — Умею! Вальс. Раз-два-три, раз-два-три…

— Так это всё равно, что не умеешь. На наших танцах вальс не играют.

Под разговор с вожатым, мы дошли до огороженной ажурным заборчиком поляны, за которой уже топтались в такт музыке дети всех возрастов и комплекции, а взрослые следили за порядком, стоя тут же, неподалёку.

— Как зверинец… — Пробормотала я, и вожатый, усмехнувшись, перестал меня подталкивать ко входу на площадку.

Среди топчущихся… Нет — среди танцующих я заметила красивого парнишку. Несколько девочек крутились подле него, обращая на себя его внимание, но он почему-то всё время оглядывался в мою сторону, а когда музыка стихла, направился прямо ко мне, и спросил:

— Пойдёшь со мной?

Я смутилась от неожиданности и губы, минуя сознание, произнесли:

— Не будучи представленным?!

Парнишка явно не ожидал отказа, а такого — тем более. Обзови я его дураком, он бы понял, ещё бы и посмеялся. Теперь же, стоя рядом, он молча плавился от стыда, и не мог вернуться к танцующим.

Надо ли говорить, что меня больше никто, ни разу не пригласил на танец. Не в том пионерском лагере, а вообще никогда, в течение всей жизни после. Думаю, вальсировать я давно разучилась, потоптаться не довелось, так что скорее всего я опять сказала бы «Нет!», но всё же, всё же, всё же. Очень жаль.

…Муха явно была «под мухой». Выплясывая гопака подле оконного стекла, она гудела и плевала слюной, пачкая недавно вымытое окошко. Мухе не нужна была пара. Мухе было хорошо и одной.

Не потому…

Ветер долго, вдумчиво натягивал лук ветвей, а потом отпускал резко и с наигранным прищуром бывалого охотника следил, куда вонзились видимые ему одному стрелы. Уверенности, как и пуха с перьями не было, но по всему выходило, что попадали они всякий раз куда надо, ибо ветер вновь брался гнуть ветви, скрывая самодовольную улыбку.

— Тебе не надоело? — Беззлобно, но решительно поинтересовалось солнце у ветра.

Тот вздрогнул от неожиданности и отпустил тетиву. Незаправленная стрелой, она тут же обрела привычный вид, и принялась прихорашиваться, прилаживая на прежнее место вуалетку паутины булавками сосновых иголок, позаимствованных для такого случая у соседки.

Солнечные зайчики, на которых, судя по всему и охотился ветер, бросили прятаться. Они проступили на щеках леса, как веснушки, и стали скакать, ровно также, как это делают резвые пушистые лопоухие о