Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков
Логика литературного развития подменилась логикой рынка, а литературный быт с его бесконечными большими и малыми презентациями, премиями и прочими рекламными акциями и вовсе утратил специфические элитарные формы. В этом, наверное, нет ничего катастрофического, во всяком случае, такова закономерность времени. В конце концов, текст тоже может (или должен даже?) быть товаром: «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Ужасно другое: рыночные отношения, вытеснив собственно литературные, вытеснили и настоящую литературу. Сфабрикован новый тип писателя – производственника, и новый тип читателя – потребителя этой продукции. Читатель же, взыскующий прежней литературы, теперь обитает на периферии, на задворках, его занятие чтением непрестижно, неинтересны никому его интерпретации прочитанного, и уж тем более они не имеют общественной значимости. Изменились сами функции литературы: она стала формой досуга, делом сугубо частным и вполне факультативным. В таком же положении оказались писатели (и их огромное большинство), оттесненные со своими крохотными тиражами не просто на периферию, на самые задворки литературной жизни. В сущности, те немногие читатели, которые еще хотели бы читать, не могут сориентироваться на этой огромной равнине и найти своего писателя, а тем более вступить с ним в публичный диалог, как это было еще совсем недавно, на рубеже 80–90-х годов. Голос критика, посредника в этом диалоге, почти неразличим.
Опыт предшествующего литературного развития учил, что в литературе, как и в языке, нет ничего случайного, что закономерен любой текст. Но сейчас разнообразие литературы предстает именно как хаотическое нагромождение художественных явлений, случайных и необязательных. Полное отсутствие иерархии и соподчинения, потребности художника сориентироваться в литературном пространстве дополняет картину.
Мы далеки от того, чтобы драматизировать нынешнюю ситуацию. В самом разнообразии литературы, не ставшей коммерческим проектом, содержатся большие возможности – и общественного, и художественного планов. Не вполне понятно только, какие из них реализуются.
Но очевидно и другое: любая из литературных случайностей, маргинальных сегодня, завтра может определить характер литературного процесса. Какие из возможностей, существующих сейчас, реализуются завтра? Случайность или закономерность предопределит литературное будущее? Синергетика утверждает: случайность, которая потом сформирует свои, уже новые, закономерности системы. Вероятно, филология может увидеть иные пути и предопределенности.
Пауза: к характеристике современной литературной ситуации
В современной литературе, той, что воспринимается нами не как завершенная история, а как процесс или картина, развертывающаяся перед нами, появились новые мотивы, которые все настойчивее звучат последние несколько лет. Эти мотивы создают иные «ценностные центры» в «идеологическом кругозоре» современности, как сказал бы М. Бахтин. Они, сталкиваясь друг с другом, притягиваясь и отталкиваясь, образуют, на первый взгляд, хаотическое движение, в котором, впрочем, можно увидеть некоторые вполне четко прорисованные узоры, которые и формируют проблематику современной русской литературы и те смыслы, которые она в себе несет.
Обращение к этим ценностным центрам или социокультурным проектам, которые формирует современная литература, показывает, скорее, не обретения, а потребность в обретении. Литература как сфера общественного сознания фиксирует драматическую нехватку неких ценностей, неких бытийных онтологических ориентиров современного человека и в то же самое время обнаруживает тщетность попыток их обретения.
Попытаемся обозначить некоторые из этих ценностных центров.
Один из них можно определить как «отчаяние вакуума». Герои этих произведений тщетно пытаются обнаружить для себя некие бытийные опоры в большой истории, ощутив собственную причастность к ней. Главный герой романа Александра Проханова «Господин Гексоген» ищет для себя опору в одряхлевшей партийной идеологии, в изжившем себя культе Ленина, в попытках силовой борьбы. Захар Прилепин, автор нашумевшей в свое время повести «Санькя», показывает идеологию и политическую практику нацбола как иллюзию наполнения жизни подлинными социальными ценностями. Герой романа «Асфальт» Евгения Гришковца, современный бизнесмен средней руки, потрясен убийством близкого человека. Он пытается расследовать это убийство, однако неожиданно оказывается перед перспективой бандитской разборки, которая тоже кончается пшиком, к чему добавляются еще и семейные неурядицы. Три завязки романа оказываются ложными – роман с таким героем так и не смог начаться. «Грибной царь» Полякова показывает пустоту жизни современного предпринимателя, мечта которого о Грибном царе как символе удачи и обретения нравственных опор оборачивается крахом: найденный Грибной царь весь сгнил изнутри.
Следующую точку в нашем сегодняшнем литературном кругозоре можно определить так: «время как не время». «Времени нет!» – открыто заявляет о проблематике своего неисторического романа Евгений Водолазкин. В самом деле, показывая ощущение времени средневековым человеком, писатель обнаруживает совсем другое понимание времени: оно лишено своего течения, длительности. Все исторические события в определенной степени одновременны. Зримым доказательством этой очень сильной художественной гипотезы оказывается эпизод, когда ангел, несущий ко Всевышнему душу Амброджио, видит другого ангела, которого спустя четыре столетия поднимает вверх огромная железная птица – это вертолет, с помощью которого был поднят вверх ангел, осеняющий крестом Сенатскую площадь в Петербурге. Однако попытка соединить воедино все времена привела к тому, что время, скорее, распалось: постмодернистская деконструкция русской истории, предпринятая Водолазкиным, привела и к деконструкции времени. О времени как о величайшей иллюзии склонен говорить и Анатолий Ким в романе «Радости рая».
О том, что распалась связь времен, пишет Юрий Поляков в романе «Любовь в эпоху перемен», сопоставляя ожидания, которые давала эпоха 90-х, с теми результатами, к которым в итоге мы пришли. Надежда обернулась иллюзией, и так нас обманула сама история, о чем с грустью пишет Поляков, рассказывая о последнем дне своего героя, действительно ставшего жертвой несбывшихся исторических и личных ожиданий. К такой интерпретации времени отчасти примыкает и Алексей Иванов в своем романе «Ненастье».
Еще одной точкой, вокруг которой группируется проблематика современной литературы, становится «лагерь». При этом тематические границы ее расширяются: это может быть и ГУЛАГ («Вечная мерзлота» Терехова), и поселок, основанный спецпереселенцами, в основном раскулаченными («Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной), и Соловки 20-х годов («Авиатор» Евгения Водолазкина, «Обитель» Захара Прилепина), и пионерский лагерь позднесоветского времени («Пищеблок» Алексея Иванова). Лагерь мыслится как форма социального бытия, и современная литература стремится исследовать его законы, находя его негативные и, к удивлению, светлые черты.
«Ностальгия» – еще одна точка на сегодняшней литературной карте. Жанр романного цикла «Совдетства» Юрия Полякова трудно определить: это роман-ностальгия, отправляющий читателя вслед за автором на поиски утраченного времени. С типологической точки зрения трилогия Полякова близка знаменитому фильму Феллини «Амаркорд» («Я вспоминаю»). Эти воспоминания ценны сами по себе: автору удается заставить своего читателя испытать ностальгию
