Карри - То, что меня не убьёт...-1

Не может быть. Миль?! Да нет…

— Миль! — заорал он. — Милка, это я! Барков!

Девочка не ответила, не вздрогнула, не ускорила и не замедлила шага — как шла, так и ушла в ту нору, куда всегда уходила. Не она. А если она? Просто подросла. Вытянулась. Ничего же не понять из-за этой нелепой кучи одежды, намотанной на неё.

И он рискнул. Свернул приблизительно туда же, но через несколько шагов оказался в темноте. Остановился, прислушался. Позади шумела улица. Впереди было тише и… как-то нехорошо. Темнота не была равнодушной. Она смотрела и поджидала, сторожила каждое движение и обещала неприятности.

— Уходиии, — шептала она. — Пока мо-ожешшшь…

Серёга удивился. Он же никогда не боялся темноты. А затем и рассердился. На себя. На темноту. Где-то здесь, возможно, его маленькая сестра прячется от мира, как раненый зверёк, одинокий и голодный, а его пытается напугать и прогнать — что? Отсутствие света? Я здесь по праву!

Глаза ли привыкли или темнота рассеялась, но проступили очертания высокого забора и щели в нём, к щели вела протоптанная в неглубоком снежном налёте тропка. Он протиснулся в эту щель: глухая стена панельного дома, выступающие из-под снега очертания всякого хлама, тропка огибает этот хлам. Он прошел по тропе, тропа свернула за угол и нырнула в тёмный провал… На ступенях, занесённых снегом, следы… подвал? Да, похоже. Вот прямоугольник двери. Он потянул за сохранившуюся ручку — дверь довольно легко открылась, значит, ею пользуются. Внутри ещё темнее, воздух затхлый, сырой… но довольно тёплый. Надо было фонарик взять! Или хоть спички! Единственный парень в детдоме, кто не курит — это ты, Серёга. Вот так. Что ты тут найдёшь в такой тьме? Если тут вообще кто-нибудь есть. Ага, ты ещё покричи, как идиот из зарубежной киношки — хэлло, тут кто-нибудь есть? Придётся вернуться за фонарём…

Минуту. Что за звуки? Нет, не кошки. И не привидения. Тише, не вспугни… Ближе, ближе… Кашель это, точно. Детский, тихий. Где-то здесь.

Он пошёл назад, шаг за шагом, нащупывая путь спиной. Если сейчас двинуть на голос, он в темноте обязательно нашумит и вспугнёт девочку. Она убежит — он бы так точно сбежал. Ищи её потом. Нет, сейчас — за фонариком. И сразу обратно.

Когда её окликнули по имени там, на улице, Миль не отозвалась, потому что не отнесла имя к себе. Забыла, что её могут позвать, да ещё по имени. Привыкла, что её не замечают или бросают ей: «Эй, ты!» Или как-нибудь ещё, похлеще. За последнее время она такого наслушалась в свой адрес… Так что тот оклик был просто шумом, голосом, одним из прочих. Мало ли кого позвали на улице. Да и шумело у неё в голове в тот вечер… штормило, знаете ли. Температура там, давление. С ней такое бывало.

В её подвале было привычно тихо и главное — тепло-о… Пробравшись в свой закуток, она старательно закупорила за собой все щели, свернулась клубком и поела, запивая сладкой, ещё тёплой водой из бутылки. Глотать было больно, еда казалась безвкусной, но поесть было надо, поэтому она жевала и глотала, жевала и глотала. Потом всю оставшуюся еду упаковала в жестяную коробку — отличная попалась как-то коробка, чистая, даже не ржавая! С картинками на боках. Внутри сладко пахло. Наверное, из-под конфет. Как можно было такую прелесть выкинуть, она не понимала, но спасибо, а то в чём бы она сейчас еду от крыс прятала? Коробку поставила в головах. Рядом, под руку, пристроила большой острый нож. От них же, от крыс. Она их не боялась, но научилась уважать. На всякий случай всегда держала близко пропитанный бензином тряпочный факел в упаковке — фонарик фонариком, но если крысы сбрендят и бросятся, чирк спичкой — и фиг вам! Спичек у неё вообще — во всех карманах по коробку. Так. Теперь таблетки: парацетамол, анальгин, аспирин. Всё. Можно спать. Если бы не кашель, давно бы спала. Таблетки пора, пора менять, уже совсем не помогают… Чего-нибудь бы от кашля, бабушка всегда травки заваривала, чай с малиной, мёдом… во, вспомнила — с липовым цветом…

Ей стали сниться сны, это было большой радостью. Раньше спать было так же противно, как и бодрствовать. А теперь — хорошо: то бабушка приснится и начнёт пенять — ты чего ушла от меня, глупенькая, мне одной скучно, приходи… то бал во дворце, музыка, и она танцует и даже летает… то школа приснится — совершенно пустая, только мальчик какой-то на учительском месте сидит и ставит всем пропуски в журнале… а бабушка заглядывает в дверь и говорит — уроки уже закончились, чего сидишь, пойдём домой…

Серёга купил фонарик и батарейки в ближайшем универмаге, успел перед самым закрытием. И рванул назад, в подвал. Торопился медленно: не хотелось сломать себе что-нибудь в таком неподходящем месте, где тебя не найдёт никто… кроме крыс. В свете фонарика подвал казался ещё гаже, чем был. Крысы смотрели без особого страха, их глазки вспыхивали рубинами из темноты. Грязно было, сыро… как в подвале. Пахло землёй, гнилью, мочой… гадостью пахло. Воняло. Звуки были разные, негромкие, невнятные. И везде — трубы-трубы-вентили-трубы-вентили-трубы… И ещё какие-то загородки, перегородки, закутки, тупики… Кашля не слышно. А как найти без кашля? «Ну, покашляй!» — умолял он про себя. И вслушивался, всматривался, ступал тихо, осторожно. Фонарик выхватывал из темноты что угодно, но не то, что хотелось увидеть. Как тут

можно жить? А ведь живут. Будто и нет кругом людей, совсем рядом, над головой, в светлых красивых жилищах, с удобной мебелью и телевизорами, с поцелуями перед сном и сказками на ночь… Нет, вокруг — каменные пещеры с чудовищами, хищники крадутся, выслеживая добычу, сильный получает лучший кусок, слабого прогоняют из пещеры в непогоду: выживет — хорошо, а нет — ещё лучше…

Он бы её, наверное, так и не нашёл, но она не выключила фонарик, потом разметалась и что-то сдвинула в своей оболочке из картона и тряпок. В щель пробился наружу луч, его-то Серёга и заметил. Расширил щель, заглянул… и сперва отшатнулся — в нос шибануло тяжёлым, спёртым воздухом. Он раскидал «скорлупу», посветил фонариком в лицо девочке, но она не проснулась. Не могла. Скорее всего, уже никогда бы не проснулась.

Серёга надеялся, что это она, но узнал её не сразу, хотя и видел: нашёл именно ту, что весь прошлый год сидела рядом с ним за партой. Он выволок её из того логова на улицу, почти не заметив веса обмотанного гнусными тряпками тела. Постоял, не зная, куда теперь. В голове будто ветром повымело — никаких мыслей. Зато в груди было горячо и больно, наверное, от тепла её тела, которое он прижимал к себе — явно у девчонки температура.

И тут его ослепил яркий свет, окружили люди и тело с его рук забрали, хоть он и не отпускал:

— Ты молодец, мальчик. Ты её нашёл, теперь мы о ней позаботимся, не волнуйся. Можешь поехать с ней. Хочешь? — он кивнул и его посадили в освещённое тёплое нутро фургона рядом с… Миль? Он её всё ещё не признавал, она была не такая. Её уже освободили от хлама, в который она куталась, и оказалось, что она очень худая и грязная, это особенно бросалось в глаза на фоне белых простыней, которыми её укрыли.

Фургон куда-то долго ехал, люди в белом занимались Миль, без суеты и очень эффективно: вот она уже более-менее чистая и походит на человека, но такого истощённого и так оклеенного какими-то кружочками с проводками, что смотреть неприятно; в венах обеих рук торчат толстые иглы, в рот и нос вставлены тонкие трубочки, на голове тоже путаница проводов… Всё это пугало ещё больше. Окон фургон не имел, вместо них все стены занимали приборы — и все они работали, мигая огоньками, гудя и попискивая.

Переднюю перегородку прикрыли неплотно, оттуда, оборачиваясь, встревоженно посматривал человек, так упакованный в тёмную одежду, что видны были только его глаза и рот. Наконец, суета вокруг Миль поутихла, и человеку с переднего сиденья сказали:

— Состояние стабильное, — на что он кивнул, и оборачиваться стал реже.

Серёга сидел тихо-тихо, слушал непонятные переговоры, приглушённо доносившиеся из переднего отсека, и терзался: с одной стороны, хорошо, что Милке оказали помощь и теперь она выздоровеет и больше не будет бродяжить, а с другой — она ведь не зря от всех пряталась, наверное, а он, получается, сам её сдал. Выследил, нашёл и отдал. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что не виноват, его пасли профессионалы, и никуда бы он от них не делся, но всё равно было противно…

Фургон встал, медики быстро унесли Миль и часть приборов, Серёга двинул было следом, но его ловко развернули и оказалось, что он идёт в другом направлении в сопровождении высоких тёмных фигур, которые двигались так тихо, что казалось — они часть ночи. Серёге даже стало неудобно за свой топот, и он постарался ступать аккуратнее, но тут же стал отставать, его взяли за плечо и посоветовали:

— Шевелись, парень. Потом отдыхать будешь.

Они вошли в свет, Серёга прикрыл глаза, а когда проморгался, обнаружил, что остался один. Впрочем, нет, не совсем: в дальнем от мальчика проёме двери стоял, прислонившись к косяку, хорошо одетый пожилой мужчина. Судя по всему, он ждал, пока глаза у Сергея адаптируются. Дождавшись, слегка кивнул и сказал: