Сила шести - Лор Питтакус

— Элла! — воскликнула я.

Она перевернула лист и своими маленькими испачканными пальцами сунула его под учебник. Она знала, что это я, но не обернулась.

— Где ты этому научилась? — шепотом спросила я. — Как ты научилась так хорошо рисовать?

— Мой отец, — тоже шепотом отвечает она, не открывая рисунок. — Он был художником. И моя мать тоже.

Я подсела к ней на кровать.

— А я-то считала себя неплохим рисовальщиком.

— Мой отец был потрясающим художником, — просто сказала она. Не успела я задать других вопросов, как нас прервали, а потом сестра Кармела всех выпроводила. Вечером того дня я нашла рисунок Эллы у себя под подушкой. Это был лучший подарок, какой я когда-либо получала.

Сидя на мессе, я думаю, что, может быть, она поможет мне с моей пещерной живописью. Я наверняка смогу где-нибудь здесь найти фонарик, и мы возьмем его с собой. Тут мои мысли прерывает хихиканье.

Я открываю глаза и осматриваюсь. Элла нашла мохнатую красно-черную гусеницу, которая сейчас ползет вверх по ее руке. Я прижимаю палец к губам, показывая Элле, что нужно вести себя тихо. Это на секунду ее останавливает, но вот гусеница ползет выше, и она снова хихикает. Она изо всех сил старается удержаться от смеха, ее лицо даже краснеет от натуги, но от этого становится только хуже. Наконец она не выдерживает и разражается смехом. Все головы поворачиваются в нашу сторону, отец Марко прерывает службу на полуслове. Я сдергиваю гусеницу у Эллы с руки и распрямляю спину, твердо отвечая на взгляды тех, кто уставился на нас. Элла перестает смеяться. Головы медленно отворачиваются, и отец Марко, явно раздосадованный тем, что забыл, на чем остановился, возобновляет свою проповедь.

Я сижу, зажав гусеницу в ладони. Она извивается, пытаясь освободиться. Через минуту я разжимаю кулак, и от неожиданности маленькая мохнатка сворачивается кольцом. Элла поднимает брови, складывает лодочкой ладони, и я кладу гусеницу на них. Элла смотрит на нее и улыбается.

Я скольжу глазами по переднему ряду. Я не удивляюсь, видя направленный в нашу сторону грозный взгляд сестры Доры. Она качает головой, прежде чем снова повернуться к отцу Марко.

Я наклоняюсь к Элле и тихо говорю, чтобы больше никто не услышал.

— Когда молитва закончится, — шепчу я ей на ухо, — нам надо выбраться отсюда как можно быстрее. И держись подальше от сестры Доры.

Перед мессой я заплела ей волосы в тугую косу, и сейчас, когда Элла поднимает на меня свои большие карие глаза, кажется, будто тяжелая коса тянет ее голову назад.

— У меня неприятности?

— Все обойдется, — говорю я ей. — Просто на всякий случай: мы убежим отсюда, чтобы сестра Дора не успела нас поймать. Поняла?

— Поняла, — отвечает она.

Но нам это не удается. Когда месса приближается к концу, сестра Дора поднимается, идет к задним рядам и встает у двери всего в нескольких шагах от нас. После того как, прочитав последнюю молитву, мы крестимся и я снова открываю глаза, сестра Дора кладет мне руку на левое плечо.

— Пожалуйста, пойдем со мной, — говорит она Элле, протянувшись через меня и взяв ее за запястье.

— Что вы делаете? — говорю я.

Сестра Дора тянет Эллу мимо меня.

— Это не твое дело, Марина.

— Марина, — умоляюще произносит Элла и испуганно смотрит на меня, когда сестра Дора тащит ее за собой. Я паникую и бегу в переднюю часть церкви, где стоит Аделина, беседующая с какой-то женщиной из городка.

— Сестра Дора только что забрала Эллу, — быстро говорю я, перебивая ее. — Ты должна ее остановить, Аделина!

Она недоуменно смотрит на меня.

— И не подумаю. И надо говорить сестра Аделина. Извини, Марина, но я беседовала, — говорит она.

Я качаю головой. У меня наворачиваются слезы на глаза. Аделина больше не помнит, каково это — просить о помощи и не получать ее.

Я поворачиваюсь, выбегаю из зала и взлетаю по винтовой лестнице на другой этаж, где находятся служебные кабинеты. Закрыта только одна дверь — слева в конце коридора. Это кабинет сестры Люсии. Я спешу туда, на ходу раздумывая, что мне делать. Постучать? Или сразу ворваться? Я не успеваю ни того, ни другого. Когда я уже совсем рядом и могу дотянуться до дверной ручки, я слышу свист розог и сразу же крик. Я в шоке застываю. По ту сторону двери кричит Элла, а секунду спустя дверь открывает сестра Дора.

— Ты что здесь делаешь? — бросает она мне.

— Я пришла к сестре Люсии, — лгу я.

— Ее здесь нет, а ты должна быть на кухне. Иди, — говорит она, указывая в ту сторону, откуда я пришла. — Я тоже туда иду.

— Как она?

— Марина, это не твоя забота, — говорит она, берет меня за предплечье, разворачивает и подталкивает. — Иди! — приказывает она.

Я иду от кабинета и злюсь на себя за то чувство страха, которое испытываю при каждом конфликте. Это всегда происходит одинаково — будь то с сестрами, Габриэлой Гарсией или с Бонитой на пристани: я нервничаю, и нервозность быстро перерастает в страх, который заставляет меня ретироваться.

— Иди быстрее! — рявкает сестра Дора, спускаясь за мной по лестнице и в сторону кухни, где меня ждут обязанности по El Festín.

— Мне нужно в туалет, — говорю я, не доходя до кухни. Это ложь, я просто хочу убедиться, что с Эллой все в порядке.

— Ладно. Но поторопись: я засекаю время.

— Хорошо.

Я ныряю за угол и жду тридцать секунд, чтобы убедиться, что она ушла. Потом я бегу назад — по лестнице, по коридору. Дверь чуть приоткрыта, и я вхожу в кабинет. Здесь темно и мрачно. Слой пыли покрывает стоящие вдоль стен полки, на них лежат старинные книги. Единственный свет пробивается сквозь грязное витражное окно.

— Элла? — говорю я, почему-то думая, что, может, она спряталась. Никакого ответа. Я выхожу и поочередно сую голову во все комнаты вдоль главного коридора. Везде пусто. Пока иду, я зову ее по имени. На другом конце коридора расположена спальня сестер. Там ее тоже не видно. Я спускаюсь по лестнице. Толпа удалилась в столовую. Я иду в церковный неф и высматриваю Эллу. Ее там нет. Ее также нет ни в обеих спальнях, ни в компьютерной комнате, ни в одной из кладовок. К тому времени, когда я успеваю осмотреть почти все помещения, мысль о которых приходит мне в голову, проходит полчаса, и я знаю, что если сейчас пойти в столовую, то я нарвусь на неприятности.

Вместо этого я быстро меняю свой воскресный наряд на обычную одежду, снимаю с крючка куртку, срываю с кровати одеяло и выбегаю из приюта. Я с трудом иду по глубокому снегу, и в ушах у меня до сих пор стоят свист розог и крик Эллы. И еще я не могу простить Аделине ее пренебрежения. Все мое тело напряжено. Я сосредотачиваю свою энергию на больших валунах, мимо которых прохожу, поднимаю их при помощи телекинеза и швыряю на склон. Это отличный способ выпустить пар. Снег затвердел и покрылся ледяным настом, который ломается под ногами, но не мешает камням катиться вниз. Я в такой ярости, что могла бы направить их на город. Но я их останавливаю. Я в ссоре не с городом, а с его тезкой-монастырем и с теми, кто там живет.

Я прохожу верблюжий горб, осталось идти полкилометра. Солнце пригревает лицо. Оно стоит высоко и еще ближе к востоку. Значит, у меня есть по меньшей мере пять часов. У меня давно уже не было столько свободного времени. Яркое солнце и колючий свежий ветер выводят меня из моего мрачного настроения, и я даже почти не думаю о неприятностях, которые ждут меня по возвращении. Я хочу обернуться и посмотреть, хорошо ли одеяло-шлейф заметает мои следы на жестком снегу, и опасаюсь увидеть, что оно вовсе не сработало.

Так я и иду вперед, пока не вижу круглый куст, выступающий на снегу. Я бегу к нему и поначалу даже не вижу того, что должна была бы заметить в первую очередь: снег у входа в пещеру затоптан и разбросан. Но когда я подхожу ко входу, то сразу понимаю: произошло что-то ужасное.

С юга от города до самой пещеры по склону тянется идеально прямая дорожка следов — вдвое больше моих. У входа натоптано. Я нервничаю, уверенная, что упускаю что-то очень важное. И тут меня осеняет. Следы — они идут в пещеру, но не выходят из нее.