Александр Каменецкий - Последний пророк

Я побежал. Несся, сам не зная куда, но только бы подальше от центра и поскорее. Так иногда бывает: бежишь и не чуешь под собой ног. Наверное, они знают, что муджахиды расквартированы в отеле и нескольких соседних зданиях, вот и метят туда… Такой прыткий и легкий я оказался, что опередил всех местных, сматывавших удочки. И легкий, и прыткий, и почти не запыхался, когда обнаружил себя на каком-то диком совершенно пустыре, поросшем жестким, как проволока, клочковатым кустарником. Кроме меня, на пустыре присутствовал только президент республики — огромный бигборд, установленный на здоровенных, слон не вырвет, железных сваях. Бывший глава несчастного государства ухмылялся в усы, но глаза смотрели серьезно и строго. Куда бежать, что дальше? Пустырь был большим и темным, где-то на окраине его громоздились груды металлолома, а дальше поблескивало море. Я решил остаться здесь. Сел на землю под президентом, уткнул лицо в колени. И в этот момент земля подбросила меня, отшвырнула прочь, покатила взрывной волной, обдирая о кусты. Президента и его сваи выдернуло с корнем играючи, я едва-едва не попал под удар увесистой и длинной, в два моих роста, железяки. Взрыв был совсем близко, и такой силы, как никогда раньше. Первая мысль пришла: ядерная бомба. Но гриб не появился. Вместо него квартал красных фонарей и местных жуликов залило кровавое зарево. Даже не одну, видимо, — две ракеты они туда запустили, сволочи. Плач, стоны, нечеловеческий крик… Не знаю, сколько там народу уцелело, думаю, не много. Собственно, на этом все и кончилось. Четверть часа длилась бомбардировка, не больше.

Последнее, что запомнилось на пустыре: мсье президент треснул вдоль, и слева на меня таращились его блудливые глаза, в которых теперь ясно читался панический ужас, а справа валялась улыбка — милая, домашняя, лукаво упрятанная в гусарские пышные усы… Быстрыми шагами я возвращался в центр, к своим — куда было еще деваться, скажите? Роскошной авеню с офисными многоэтажками больше не существовало. Вместо домов лишь кое-где чернели корявые остовы. Большинство из них превратилось в сплошную груду бесформенных дымящихся обломков. Искореженная мостовая засыпана кусками бетона с торчащими железными прутьями. Размером с большой шкаф были эти куски, некоторые еще больше. Сталинград сорок третьего года, Хиросима! Медленно оседала на плечи пыль, крошка, перемешанная с едким дымом. Иногда попадались трупы — целые и искалеченные, не муджахиды в основном. Одного старика придавило куском бетонной плиты, она на ноги ему упала. Старик стонал и плакал, царапал руками землю. Увидев меня, громко закричал. Я прошел мимо, не обернувшись даже. Мне не нужен был этот старик.

Отель — его просто не было. Уже не существовало в природе. Громадных размеров воронка, внутри — строительный мусор. Все, конец. Подойдя к краю воронки, она была чуть поменьше Колизея, я его видел в Риме, заглянул туда. Только куски бетона. Мелкие, и больше ничего. От человека в таком аду не могло остаться даже рваной подметки. Я сел на землю и начал прощаться с Абу Абдаллой, со всеми, кто здесь погиб. Прощайте, друзья, сказал я очень искренне, глотая слезы. Надеюсь, вы отошли в другой мир быстро, без мучений. Дай Бог, чтобы было именно так. Жаль, меня не оказалось рядом с вами. Кто знает, может, ваша борьба была справедливой… Я благодарен вам, друзья. Вы научили меня не бояться смерти, научили простому и бесхитростному мужеству рядовых. Хотя бы только ради вашей памяти я никогда не стану прежним. Я никогда не вернусь в Москву. Я затеряюсь здесь, в этой прекрасной и дикой стране, в пустыне, и обещаю вам умереть так, как не удалось прожить. Я буду молиться за вас, друзья, на незнакомом мне языке, и, надеюсь, Аллах услышит мои молитвы…

Внезапно прямо за спиной заурчал автомобиль. Я резко обернулся. Из зеленого армейского джипа мне навстречу, раскрыв объятия, выпрыгнул Томас — Туфик. Перепачканный сажей, всклокоченный, бледный, без обычных своих профессорских очков. Метнулся ко мне, обхватил руками, похлопал по спине:

— Are you OK?

— К сожалению, — пробормотал я, высвобождаясь.

— Поехали, поехали быстро! — ухватил за руку, поволок к машине. — Какое счастье, что имама обо всем предупредили. Всего за полчаса до бомбардировки! Но он жив, и это самое главное! Я оказался здесь совершенно случайно, и вот — увидел вас, — тараторил он, а джип уже летел на полной скорости вон из растоптанного города. — Почему вы в крови? Вы ранены?

— Это не моя кровь, — буркнул я.

— Хорошо, хорошо. — Томас, к счастью, не стал выспрашивать, чья же. — Эти нелюди… Вы видели, что они натворили? Большинство ракет попало в жилые кварталы.

Тысячи погибших! Бешеные собаки, подонки! Весь мир против них, а им наплевать!.. Но они за все ответят, Аллах свидетель, за все, за все ответят! Мир содрогнется, когда мы начнем мстить.

Паскуда ты трусливая, уныло подумал я и переспросил:

— Хаджи жив?

— Да, да, конечно! — счастливо воскликнул он. — Даже не ранен. Сейчас мы едем к нему. Хаджи недалеко, в оазисе Эль-Нафл. Он будет рад, что вы спаслись. — И, помолчав, добавил с тоской: — Нас осталось очень немного…

Мертвая, пустая дорога. Гладкая лента скоростного шоссе от горизонта до горизонта. Прозрачная лунная ночь. Скорость — около ста. Летим. Я — в ловушке. На такой скорости выпрыгнуть из машины — верная смерть. Может, к лучшему, а? Нет, нет. Сколько раз смерть наносила удар совсем рядом, обжигая плечо, — рядом, но мимо… Видимо, и в этом есть свой смысл. Что там, за горизонтом, куда мы мчимся, выжимая из машины последние силы? Не знаю, не важно. Я чувствовал, что уже не вполне принадлежу себе. Что есть силы, отчетливо и уверенно направляющие мою жизнь в им одним известном направлении. Попытки сопротивляться, действовать и думать выжгло из меня каленым железом. Так — значит, так. Влево — хорошо, вправо — замечательно. Не важно, доживу ли до рассвета. Все — не важно. Все — не имеет значения. Щепка не тонет, потому что легкая. Я — щепка сил. Никто, ничто, круглый ноль. Нет больше груза, который тянет ко дну. Совершены все грехи: убийство, изнасилование, предательство, воровство, трусость, подлость… Меня не связывают ни мораль, ни чувство вины, ни чувства вообще. Я глух и нем как стена. Мертв. Тело, труп. Разве можно умереть дважды?

Неожиданно резко сворачиваем с хайвэя на незаметный проселок, который теряется среди песчаных дюн. Томас сбрасывает скорость, отдувается, достает из-под сиденья початую бутылку джина «Beefeater». Вот так новости, отмечаю безразлично. Отхлебывает, протягивает мне — хотите? Молча принимаю, пью. Джин обжигает горло, крутым кипятком проваливается в желудок. Отдаю обратно — пьет Томас. Жадно, долгими судорожными глотками, кадык скачет вверх-вниз. Машина останавливается. Сумрачные дюны, ясная луна, золотые звезды.

— Мы в безопасности, — бросает он. Продолжаю молчать. Закуривает, глядя вдаль: — Какая красота… Если бы я мог выбирать свою смерть, выбрал бы эту пустыню, это небо, эти звезды. Удивительно…

— Что удивительно? — бормочу, отпуская губами горлышко бутылки.

— Мы с вами провели столько времени вместе… Через такое прошли… — Умолкает.

— И что же?

— Я знаю о вас почти все, а вы обо мне — ничего. Вас это не удивляет?

— Нет.

— Почему?

Молчу. Меня уже вообще ничто не удивляет. Тем более такие мелочи.

— Хотите, я расскажу вам одну историю? Пожимаю плечами. Томас пьет, отчаянно вливает в себя джин.

— Мне нужно выговориться, поймите… Еще тогда, в палатке, когда вы принесли мне поесть — не знаю, зачем вы это сделали, — я хотел поговорить… Но потом испугался. Подумал, что вы совершили этот поступок из мести, чтобы посмеяться надо мной, унизить… Я так долго исполнял свою роль, так долго плясал на сцене, что уже почти не различаю, где маска, где лицо. Вам знакомо это чувство?

Киваю, соглашаюсь.

— Маски, маски, маски… — Во всю силу легких втягивает в себя сигаретный дым, надолго задерживает, выпускает тонкой струйкой. — Может, нет его вообще, лица? Где оно? Как его узнать? Вы умеете отличать лицо от маски?

Равнодушно отвечаю:

— Нет.

— И я тоже! — Долгий, с бульканьем глоток, легкий звон стекла о зубы. — Ад — на земле, это правда… Вы можете меня не слушать, просто не перебивайте, прошу. Это очень важно для меня…

— О'кей.

Он долго молчал, выкурил целую сигарету, начал новую. Руки дрожали, веки дрожали, губы прыгали. Тяжело дышал, вздыхал, кривился. Минут десять, может, прошло.

— Well, once upon a time… В одной стране на севере Африки жил человек, которого звали Муса Марзук. Как пишут в дешевых романах, он происходил из знатного, но обедневшего рода, к которому, говорят, принадлежал в свое время танжерский эмир Якуб аль-Мансур. Муса был директором французского колледжа, знал, кроме родного, три европейских языка: французский, разумеется, английский и немецкий. Когда в его страну вошли танки генерала Роммеля, мистер Марзук не по собственной воле оказался переводчиком. Затем попал в плен к американцам, а через некоторое время, опустим подробности, и сам оказался в Америке. Нищим, голодным, бездомным иммигрантом. Он брался за любую черную работу, чтобы выжить. Грузил уголь в порту, отлавливал бродячих животных, чистил канализационные стоки, мел улицы…