Возраст гусеницы - Татьяна Русуберг

Наташи свой номер? И позвонит ли, когда узнает, что я его ищу?

В общем, башка у меня уже трещала от всех этих «как» и «почему», когда Маша вдруг прорезалась. «Ты где? Я почти все», — пришла коротенькая эсэмэска.

Я огляделся по сторонам. Видимо, я блуждал кругами, потому что оказался совсем рядом со «Спаром» — прямо напротив салона. Внезапно ощутил, насколько проголодался: три часа дня, а мы еще даже не завтракали. «Зайду в Спар. Посмотрю, нет ли дешевой еды», — отправил я Маше ответ. «Встретимся там через 5 мин.», — написала она.

Побродив между стеллажами и холодильными витринами, я наткнулся на корзину с уцененными товарами и полку с выпечкой по скидке. Сосиски в тесте уставились на меня через стекло, дразняще вывалив красные языки из кетчупа. Я закрутил головой по сторонам. Ну и где Машу черти носят? Пять минут уже давно истекли.

Пошел по рядам, но ни в мясном, ни в овощном отделах ее не нашел. Проверил часы в телефоне. Ощущение времени меня не подвело: с ее последней эсэмэски миновало уже больше десяти минут. Странно. Может, тут где-то есть еще один «Спар»? Или Маша заболталась с парикмахершей, хоть это на нее и не похоже? Сходить, что ли, к салону и посмотреть, не там ли застряла моя спутница и по совместительству, как бы неприятно не было бы это сознавать, «кошелек»?

Я вышел из супермаркета и набрал Машу, продолжая ее высматривать. После нескольких гудков включился автоответчик. Я позвонил еще раз, шагая через парковку к дороге. И тут до меня слабо донесся знакомый рингтон — мелодия из мультика. Да чем она там занимается, что телефон не берет?! Я решительно зашагал на звук, который, кажется, раздавался из-за угла магазина. Может, предприимчивая Мария заодно решила опросить и грузчиков? Там вроде вход для персонала и разгрузка товаров.

Я завернул за угол как раз, когда автоответчик снова попросил меня оставить сообщение и песенка из «Маши и Медведя» затихла. На площадке, окруженной контейнерами со спрессованным картоном и какими-то синими пластиковыми канистрами, стоял белый, заляпанный грязью фургон. Перед ним на асфальте валялся Машин смартфон, а ее саму заталкивал в задние двери здоровенный амбал с бритым черепом и рыжей бородой. Второй, примерно тех же габаритов, но пониже и с тату на затылке, зажимал брыкающейся Марии рот.

— Вы что творите, уроды?! — завопил я со всей силы легких и бросился на помощь, выискивая глазами подходящее оружие.

Рыжий передал Машу товарищу и развернулся ко мне мордой, разукрашенной татуировками, с желанием причинить боль: об этом говорили буквы на его скуле. Вот тут-то я чуть не обделался: бицепсы у этой гориллы были в два раза шире моего бедра. Дико захотелось изменить траекторию и с визгом помчаться туда, откуда только что прибежал. Но за спиной бородатого второму качку уже почти удалось запихнуть Машу в машину.

Я сцепил зубы так, что челюсти щелкнули, и вытащил из ножен за поясом подаренный отцом нож. Думал, рыжий струхнет, но он только ухмыльнулся и поманил меня пальцем.

— Отпустите ее! — крикнул я и взмахнул перед собой ножом.

Бородач отклонился назад, в воздухе мелькнуло что-то темное, и моя голова взорвалась в ослепительной вспышке.

8

Мне показалось, я попал в кинотеатр. Холодная темнота вокруг колыхалась и множилась, не имея ни границ, ни формы. Только светлое четырехугольное пятно впереди и где-то надо мной постепенно обретало четкость. В ушах гудел движок древнего кинопроектора — мерный монотонный звук. По светлому пятну бежали тени, принимая узнаваемые очертания. Где-то залаяла собака.

— Фас, Спот! Фас! — слышу я голос отца. — Возьми ее, девочка!

Черная молния несется по изумрудной траве. Раздается заполошное кудахтанье. Летят перья. И вот снова в кадре черная собака, из пасти которой свисает, подергиваясь, белоснежная тушка. Отец смеется:

— Молодчина, Спот! Так держать.

— Нет, Спот! Фу! Отпусти ее! Брось! — Мартин мчится через лужайку.

Его лицо так искажено, что я едва узнаю его, и мне становится страшно. Собака думает, что с ней играют. Она бегает от брата по саду, встряхивая добычу. Белые перья начинают окрашиваться кровью. Отец смеется.

Брат хватает стоящие у стенки садового сарайчика грабли. Пытается ударить ими Спот, но та уворачивается. Его лицо покраснело и все мокрое от слез. Отец больше не смеется. Он кричит.

— Прекрати! Оставь собаку в покое, кому говорят!

Мартин не слушается. Спот взвизгивает — кажется, он все-таки достал ее. Отец встает с садового кресла. Я закрываю глаза.

Следующее, что я вижу: отец тащит брата в дом. Футболка Мартина задралась, открывая пожелтевшие синяки на ребрах. Вся сцена происходит в молчании, будто кино внезапно стало немым. Вслед им смотрит Спот, вывалив алый язык. На тра-

ве перед ней лежит измазанный красным белый комок. В окне я вижу такое же белое лицо. Это Лаура. Ее губы сжаты так плотно, что лицо кажется перечеркнутым поперек. Я закрываю глаза.

— Смотри!

Мы с братом стоим у калитки в нашем саду. Мартин держит Спот за ошейник. Она постоянно убегает, поэтому калитка должна быть всегда плотно закрыта, а в живой изгороди спрятана проволока под током. Собака поскуливает от нетерпения и виляет хвостом: думает, мы поведем ее гулять.

— Едет, — сообщает брат.

По дороге быстро приближается белая машина. Еще немного, и она промчится мимо нашего дома. На подъезде к ферме стоит знак «Осторожно, дети». Но машина не снижает скорость.

— Открывай! — командует брат.

Я тянусь к щеколде.

— Быстрей!

Щеколда с лязгом откидывается. Брат распахивает калитку и отпускает ошейник.

Черная молния несется к асфальтовой полосе. Визжат тормоза. В нос бьет вонь горелой резины. Я закрываю глаза.

На террасе полно гостей. Мама выносит из кухни поднос со сладостями и кофе.

— Видимо, дети забыли закрыть калитку, — рассказывает отец. — Спот попала прямо под колесо. Представляете, голову так и не нашли!

Гости качают головами. Я тоже качаю. Мартин смотрит прямо на меня. Его лицо застыло, как камень, но глаза предупреждают: «Молчи!» И я не говорю, что теперь знаю, как вываривать череп.

Едва я успел перевалиться на бок, как меня вырвало разъедающей рот желчью.

— Ноа! — Этот голос не принадлежал ни Мартину, ни отцу. — Господи, Медведь, ты жив? Как ты? Слышишь меня?

Каждое слово болезненно отдавалось в голове чугунным колоколом.

Я закашлялся, скрючившись на чем-то жестком. Хотел утереть рот, но руки не слушались. Я почти не чувствовал их. Зато прекрасно ощущал боль, разрывающую череп изнутри. В лоб мне словно раскаленный прут вогнали, и,