Рассвет - Дэниел Краус

никакой Розы. Красные брызги усеяли пурпурно-синий ковер и стеганое одеяло цвета морской волны. Но на подоконнике широко открытого окна были видны кровавые отпечатки пальцев.

– Не артериальная, – пробормотал Луис. – Даже не свернулась.

Шарлин наклонилась, чтобы рассмотреть получше. Пятна крови не были их специальностью, а поверхность ткани не способствовала анализу, но даже в состоянии шока Луис Акоцелла был проницателен. Это были не восковые узоры, как у пассивных капель, и не капли дождя на паутине, как при кровавом кашле, у этих пятен был вид Солнечной системы: они стекли с конечностей и были размазаны руками. Шарлин выглянула в окно.

– Я прав? – требовательно спросил Луис.

Последовательность событий казалась очевидной: Роза дель Гадо Акоцелла, более изобретательная, чем ее рисовал муж, вывела из строя свекровь с помощью измельчителя в раковине, а затем – вероятно, по уважительной причине – выпрыгнула из окна спальни. Не было никаких веских доказательств, что сама Роза пострадала – по крайней мере, не в помещении. В шести метрах, в лишенной травы кирпично-оранжевой грязи виднелась неглубокая яма, вырытая, по-видимому, в результате борьбы. Земля была пропитана красным. Там след обрывался.

– Я прав? – повторил Луис. – Она в безопасности?

– Думаю, да, – солгала Шарлин. – Она ушла.

Луис наконец упал без сил. Добрых двадцать минут спустя, после того, как Шарлин заперла все окна в доме, загородила все двери мебелью и испортила второе вышитое полотенце, перевязывая рану, она подняла с кухонного пола клюшку для гольфа. Луис попытался слабо запротестовать. С того места, где он сидел, сгорбившись, за обеденным столом, ему открывался полный обзор кухни, и, хотя его лицо и губы были бледными, глаза оставались такими же темно-карими, как и всегда.

– Ты не обязана, – умолял он.

– Ты же знаешь, что обязана, – ответила она.

– О чем мы говорили в морге? Рентген-лучи? Излучение от мобильников? Мы могли бы выбросить наши телефоны и зарядные устройства. Может, она изменится обратно. Мы могли бы попробовать.

– Это мы должны измениться.

– Может, хотя бы… – Он подавил всхлип. – Револьвер же сработает быстрее?

– Слишком громко, – сказала Шарлин и замахнулась клюшкой. – Отвернись.

Потребовалось много ударов, может быть, пара десятков, чтобы убить маму Луиса Акоцеллы. Череп пожилой женщины издавал хлюпающие звуки, но куда отчетливее были тяжелое дыхание Шарлин и рыдания Луиса. Шарлин напрягла мышцы, замахнулась, ударила, поймала отдачу – и позволила себе ухнуть в темные уголки сознания.

«Это больше не твой сын, – думала она, замахиваясь вновь и вновь, – теперь он мой, весь мой».

43. Выпускной

Поездка к главному входу старшей школы Балк прошла так же, как и в любой другой день, за исключением стрельбы. Самый громкий хлопок раздался на студенческой парковке, но это мог быть и грузовик с пробитым глушителем: стоянка была на две трети пуста, и машины уносились оттуда, прорывая себе дорогу через газон. Однако треск, раздавшийся на футбольном поле, определенно был от оружия – белые искры на фоне зеленой травы. Другие выстрелы, раздавшиеся внутри школы, отдавались эхом, как хлопушки.

Грир спрятала синий велик между лестницами и кустами, поправила спортивную сумку на спине и проскользнула в темный, прохладный вестибюль. Школа представляла собой двухэтажное здание в форме кронштейна, построенное, видимо, еще при Юлии Цезаре. Подобно ратуше и почтовому отделению, она была сооружена из гигантских, внушительных, холодных, как лед, каменных блоков, которые затмевали обветшалые дома города, обшарпанные трейлерные парки и заброшенные фабрики. В перерывах между занятиями коридоры заполнялись гулом адской бури, сквозь который не могло пробиться ничего, кроме девчачьего визга.

Этим утром в школе было тихо, как в катакомбах. Грир на цыпочках прошла мимо пустующего кабинета. Было трусостью так неуверенно ступать по коридору, по которому она обычно расхаживала с важным видом, но она не могла заставить себя выпрямить спину. Издалека донеслась мышиная возня убегающих людей, но Грир их не видела и боялась кричать. Кроме того, насколько она знала Конана, он бы прятался в одиночестве.

Бам! Звук выстрела отдался эхом. Грир прижалась к ледяной стене. Выстрел раздался этажом выше. Если кто-то стрелял, значит было во что стрелять, и это была лучшая зацепка, какой Грир располагала. Она взбежала по лестнице. Показалась блестящая витрина с трофеями на втором этаже. Рядом с Грир взорвался фонтанчик с водой, – бам! бам! – металл промялся как фольга, и ее обдало обжигающе холодной водой.

Грир позволила воде сбить себя с ног и покатилась по течению вместе со спортивной сумкой и ее острым содержимым. Спряталась за дверным косяком. В голове промелькнули безумные образы из обучающих занятий по ОБЖ: что делать во время стрельбы в школе. Перед дверями громоздились шкафы, ученики лежали на животах за перевернутыми на бок столами, прислушиваясь к звяканью дверной ручки: тренер исполнял роль стрелка. Все хихикали, несмотря на хреновость ситуации, потому что, если не можешь посмеяться над возможностью смерти в самом нелюбимом месте на Земле, у тебя будет тяжелая жизнь.

Бам! Над Грир разбилось вдребезги стекло в двери на лестничную клетку.

– Стойте! – закричала она.

Бам! В двери пробили дыру.

– Стойте! – заорала она.

Эхо выстрелов длилось, наверное, сто лет, поэтому невозможно было определить, сколько раз ее имя произнесли вслух, прежде чем она его услышала.

– Грир? Грир?

Она прищурилась; в глаза лезли мокрые волосы, ресницы запорошило опилками, а в щеки впились осколки стекла. В пятнадцати метрах от Грир к ней шел Конан. Инстинкт подсказывал: что-то не так. Конан никогда еще не двигался так уверенно по этим коридорам. Но она узнала бы эту невысокую, пухлую фигуру где угодно. Пусть он и стоял более гордо, чем обычно. Пусть у него на боку, как дополнительная рука, торчал «Браунинг».

Он склонился над Грир. Она почувствовала, как мягкие пальцы Конана, горячие от выстрела, смахивают осколки стекла и опилки с ее лица и волос.

– Это папин лук? Ты притащила этот дурацкий лук?

Он непринужденно рассмеялся. Непринужденно рассмеялся… Конан Морган, парень, который не улыбался в школе уже полдесятка лет, который вздрагивал, проходя мимо некоторых шкафчиков, который поднимался, когда его сбивали с ног, с тупой покорностью человека, готовящегося к жизни у конвейера HortiPlastics. Сейчас он был свежим, жизнерадостным. Грир не доверяла улыбке на лице младшего брата. Она походила на красную ленточку.

Конан помог ей подняться, взял за руку и поставил позади себя в углу коридора. Это был их самый тесный физический контакт за последние десять лет. Он снял с плеча винтовку и оглядел коридор, как полицейский из боевика.

– Тебе следовало взять с собой «Ремингтон», – сказал он.

– Я не могла…