Вольфганг Хольбайн - Немезида: От полуночи до часа кошмаров

В действительности, наверное, прошло всего несколько минут, но они показались мне часами. Никогда в жизни я еще не целовался так сильно, так страстно, должно быть, потому, что еще никогда не встречал женщину, которая так невероятно целовалась, как она. Я вспомнил, что мы вечером в шутку договорились о реванше, и решил безотлагательно взять его, как только закончится это ужасное путешествие. Я бы мог взять ее с собой в Штаты, совершенно независимо ни от каких обязательств и какого-либо принуждения. Я был убежден в том, что еще никогда не любил ни одну женщину. Были отношения и приключения, но у меня никогда не было чувства, что у меня разорвется сердце, если женщина меня оставит. И Юдифь я не любил, но то, чего не было, могло еще случиться. Я почувствовал, что у меня забегали мурашки в животе.

Потом в самый неподходящий момент вернулась моя головная боль — пока еще тихая, но достаточно ощутимая, чтобы окончательно разрушить абсурдную романтику момента. Я снова почувствовал, как снова начал вибрировать пол под моими ногами, и легкая вибрация, которая в это же мгновение вернулась в мой живот, была чем-то похожа не эффект медведя гризли, который страстно набрасывается на банку меда, прогоняя одним ударом мотыльков и бабочек, которые лакомились им до него. При этом я ощущал нечто гораздо более приятное, почти эротическое. А теперь я воспринимал это как некую помеху.

— Ты тоже это чувствуешь? — тихо спросил я.

— Мне страшно, — ответила Юдифь, еще крепче обнимая меня. — Ты имеешь в виду эту дрожь?

У меня камень с души свалился. Я был уже практически убежден в том, что вибрация под моими ногами вполне реальна, но этой ночью я уже имел возможность убедиться, что вещи, которые я воспринимал как реальные, ими вовсе не были. Например, Мириам.

— Пошли дальше, — попросила Юдифь и немного приподняла раненую руку. Ей не нужны были никакие оправдания, ведь она уже призналась мне в своем страхе. Странная дрожь постепенно стихала. И тем не менее она сказала: — Может быть, на кухне найдется пластырь для меня. А то довольно сильно щиплет.

Мы стали осторожно, ощупью, продвигаться дальше в темноте. Прошла целая вечность, пока мы, миновав бесчеловечные камеры, попали в официальную часть подвала. Мы сразу заметили, что обвал, очевидно, нанес гораздо больший вред, чем нам показалось сначала. Больше нигде не было света. Ни в подвальных помещениях, ни на до сих пор прекрасно освещенной лестничной клетке. Когда мы вошли на первый этаж, мы тоже оказались в кромешной темноте. Свет, который должен был гореть от кухни до вестибюля, тоже погас. Отключение тока коснулась не только автономной сети в таинственном лабиринте, но и всего главного здания, а возможно, и всего комплекса.

Единственный луч света, который мы увидели, проникал в вестибюль через входную дверь со двора. Мы с Юдифью коротко переглянулись, не понимая, что происходит, затем быстро бросились во двор через вестибюль и вышли на воздух.

Моросящий дождь перешел в сильнейший ливень, который превратил весь двор в огромную лужу глубиной по щиколотку. Он свергался словно водопад с крыш, ручьями стекал со ступеней и в колодезную шахту, в которой исчез фон Тун. В середине площади виднелся источник света, который мы на расстоянии более двух десятков шагов приняли за карманный фонарь, который, как я полагал до сих пор, мог быть погребен вместе с Карлом под обломками. Рядом с ним, скрючившись, всхлипывая и зябко ежась от холода, сидела Элен.

Юдифь подбежала к ней и обняла ее за плечи.

— Элен? — тихо спросила она. — Ты не ранена? Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Не трогай меня. — Элен так быстро дышала, что это получилось у нее почти шепотом. В ее расширенных глазах была паника, видно было, как лопнули мелкие сосудики в белках, и я совершенно не сомневался, что она тут же вскочила бы и убежала от нас с Юдифью, если бы не была так слаба. Должно быть, она долго рыскала по пустым подвалам в истерике. — Уходи отсюда, — всхлипывая, выдавила она.

— Ты простудишься, — Юдифь попыталась воззвать к ее разуму. — Давай вернемся на кухню. Ты промокла до нитки, и…

— Я уже сказала тебе, не трогай меня! — в голосе Элен звучали слабость и страх, она снова разразилась слезами. Юдифь послушно отпустила ее руку. — Никакая сила не заставит меня туда пойти, понятно вам? — всхлипывая, причитала Элен. — Ни за что. Я останусь здесь, на этом месте, пока не кончится ночь и не приедет этот чертов кейтеринг, а если придется, то я буду сидеть здесь и все следующие четырнадцать дней. Я ни за что и никогда не войду больше туда.

Юдифь вопросительно взглянула на меня через плечо, но я только беспомощно пожал плечами. Должно быть, путешествие по темному лабиринту вызвало у нашего доктора приступ такой сильнейшей клаустрофобии, что никакие уговоры не помогут, она просто не в состоянии будет войти ни в какое замкнутое помещение. Так как я не применил силу (что я просто не в состоянии был сделать, даже если бы хотел, так как меня значительно ослабили события последних часов и мне было даже тяжело просто стоять в вертикальном положении, пока Юдифь занималась Элен), я никак не мог воспрепятствовать тому, чтобы она осталась сидеть здесь под дождем. Ну что ж, в крайнем случае, она заработает себе воспаление легких, но, в конце концов, она сама врач.

— Ну как хочешь, — покорно сказала Юдифь, встала и нагнулась за прожектором, который все еще мужественно противостоял сырости. Я боялся, что это не может продлиться долго. Конечно, этот маленький переносной прожектор был влагонепроницаемым. Но это еще не значит, что у него были жабры или государственная лицензия на погружение под воду, а без того или другого было понятно, что фонарь, если мы его оставим под дождем, не протянет дольше нескольких минут.

Но Злен испуганно схватила фонарь, прижала его к себе, прежде чем Юдифь успела до него дотронуться, а в левой ее руке вдруг блеснул овощной нож, который она прихватила из кухни, когда мы пошли в учительское общежитие обыскивать кабинет Зэнгера.

— Фонарь останется здесь, — зашипела Элен и отползла на заднице подальше от Юдифи.

Я подошел к ней и протянул руку к фонарю, но Элен начала размахивать в воздухе маленьким ножом, угрожая мне. Юдифь взяла меня за руку и отвела меня от Элен на несколько шагов в сторону главного корпуса.

— Оставь ее, — попросила она. — Все-таки у нас еще есть моя зажигалка.

Сначала я хотел возразить — я совершенно не видел смысла в том, чтобы единственный источник электрического света, которым мы сможем воспользоваться сегодня ночью, исчез только из-за временного помешательства Элен, но потом уступил настойчивости Юдифи. Может быть, так действительно было лучше. Отобрать фонарь у Элен означало бы риск получения физических повреждений, в этом я не сомневался. Когда она угрожала нам ножом в первый раз, я был уверен, что она потеряла рассудок. А если уж она его потеряла и решила удержать у себя фонарь и нож, то нечего было сомневаться, что она будет защищать свой фонарь зубами, когтями и своей картофелечисткой. Я был ослаблен, а Элен была безумна. Не думаю, что в таких обстоятельствах у меня были против нее шансы.

Все же я еще раз остановился, осторожно взял Юдифь за плечо и повернул к себе, пока мы еще не вернулись в главный корпус. В свете фонаря, который Элен, как только мы отошли на несколько шагов, направила на нас (наверное, для того, чтобы убедиться, что мы действительно уходим, а не огибаем широкую дугу, чтобы подойти к ней в темноте с другой стороны) я впервые после несчастного случая в подвале внимательно всмотрелся ей в лицо.

Юдифь выглядела не просто плохо, но по-настоящему устрашающе: резаная рана на ее предплечье была шире и кровоточила сильнее, чем я предполагал, — так сильно, что не только ее рукав полностью намок от крови, но и на моей одежде в разных местах были пятна ее крови. Ее футболка была насквозь мокрой и чуть ли не вся была разорвана в клочья, а на ее лице кроме царапин, оставленных летучими мышами, появилось несколько отвратительных ссадин. Ее волосы были полностью растрепаны и свалялись, а их цвет из-за пыли, смоченной дождевой водой и превратившейся в кашицу, угадывался с трудом.

Я удивился той силе, которую проявила Юдифь, чтобы, несмотря на свое ранение, страх, безнадежность своего положения после обвала остаться в сознании, пока я ее не освободил. А, кроме того, тому, как она пробиралась вместе со мной в темноте, как будто с ней ничего, совершенно ничего не случилось. Она сильно побледнела, под глазами лежали темные круги, но она выдержала, совершенно безропотно, без намека на какие-либо жалобы. Я знал не много женщин, в которых я мог бы заподозрить такую смелость, которую проявила моя пышка Юдифь в этой ситуации, и я почувствовал прилив гордости за нее и легкое презрение к Элен. Юдифь даже постаралась улыбнуться, чтобы, по возможности, усмирить то беспокойство, которое явно читалось на моем лице.