Грязное мамбо, или Потрошители - Гарсия Эрик

С Джейком Фрейволдом меня подружил пинок в задницу. В третьем классе учительница миссис Тоун предложила нам сочинить стихи о любимом времени года. Я выбрал осень, отчасти потому, что мне нравился холодный, прозрачный осенний воздух, но скорее, это первым пришло в голову, а долго раздумывать было лень.

Когда наступило мое время декламировать, я вышел к доске и начал:

Не успел я прочесть третью строчку, как меня перебил голос из коридора, донесшийся через открытую дверь класса:

— Дурак, это не в рифму.

Пацан был выше меня минимум на фут, а тяжелые надбровные дуги — настоящий валик из кости и плоти — придавали ему сходство с мрачным пещерным человеком эпохи неолита. Но свою фразу он сказал так просто, что я сначала принял ее за шутку и продолжил:

— А гуляя по лугам…

— Вообще не в рифму. Такому чтецу пинок под задницу.

Он пошел дальше по коридору. Учительница тяжело вздохнула.

— Продолжай, — велела она. — Заканчивай стих и садись.

Через три часа Джейк поймал меня у школы за велосипедной стойкой и начал всерьез отвешивать пинки под задницу. Пропустив несколько ударов, я, сознаюсь без всякой гордости, пнул обидчика в пах, но это его только раззадорило.

Нас растащили за воротники и поволокли в кабинет директора, где усадили в ожидании наказания. Через некоторое время нам надоело ждать, мы извлекли из карманов трубочки и принялись обстреливать жеваной бумагой школьных секретарш, выбирая обладательниц пышных причесок. Вскоре мы уже хохотали, радуясь, что оказались просто два сапога пара. Когда у директора дошли до нас руки, мы уже были лучшими друзьями на всю жизнь.

Я часто думаю: «Вот не пройди Джейк мимо моего класса в тот день или окажись дверь закрытой, а рифма получше, я не сидел бы сейчас здесь, а Джейк не был бы там, где он есть». Но все произошло так, а не иначе, и наши судьбы с того мига теснейшим образом переплелись — с начала и до конца.

Мама с папой закатили прощальную вечеринку накануне того дня, когда мне надлежало явиться в лагерь Пендлтон для прохождения основного курса боевой подготовки. Сабантуй получился хоть в Книгу Гиннесса, и не столько от серпантина, конфетти и дурацких бумажных шляп, сколько из-за количества девчонок, желавших со мной переспать, прежде чем я уеду бить врага. В моем близком перевоплощении из шпаков в вояки было нечто, заставлявшее девичьи сердца трепетать, а груди — розоветь. Специально я хвост не распускал, но и отказываться, как вы понимаете, не отказывался.

В разгар вечеринки папа произнес тост, как раз когда мы с Шэрон Косгроув вышли из гостевой спальни.

— За моего сына, — сказал он, вознеся к потолку руку с бокалом спрайта с капелькой водки, — который узнает, что значит быть мужчиной. — Я выдавил улыбку, с ужасом заметив, что пуговицы на платье Шэрон застегнуты не на те петли — оплошность, допущенная в спешке моими неверными пальцами. Гости разразились приветственными криками, и папа продолжил: — И да постоит он бесстрашно за свою отчизну, и стяжает славу себе и своей семье, и да избавит нас от происков зла. — Напитки были дружно вылиты в глотки и проглочены, а бокалы с грохотом поставлены на каминную полку. Пьяного папу всегда заносило в патетику.

И тут свои три цента подбросила моя милая мама, добавив почти шепотом:

— И пусть он вернется домой живым и здоровым.

Мама отлично умела портить людям настроение.

Основной курс есть основной курс. Нет нужды вдаваться в подробности — много крика, ругани, всяких «да, сэр» и «нет, сэр», отжиманий, подтягиваний, пробежек, спотыканий, одышки, хрипов, падений, плача, возвращений в казармы и повторения назавтра, и послезавтра, и на следующий день. Это было тяжело и нудно, муштра страшная, но в целом ничего жизненно важного. Ни конкретно для меня, ни в любом переносном смысле.

Джейк, как и ожидалось, стал звездой шоу, с неиссякаемой энергией гоняя мяч, клея цыпочек или ночи напролет рассуждая о видеоиграх. В Пендлтоне я ни разу не слышал от него ни единой жалобы, даже когда остальные наперебой стонали, словно домохозяйки, о своих разнообразных болях и немощах. А вздрогнул он от боли, на моей памяти, только однажды, когда винтовка дала осечку и металлический осколок прошил его руку между мизинцем и безымянным пальцем.

Парень, спавший на соседней койке, был благовоспитанным юношей из Бруклина, и звали его Гарольд Хенненсон. Для него просто свет клином сошелся на начальной боевой подготовке. Видимо, Гарольд считал основной курс чем-то вроде панацеи.

— Ты глянь, какие у меня стали мускулы! — восхищался он. — На, пощупай мой трицепс!

Я щупал его трицепс.

— Твердый.

— Как камень?

— Как камень.

Он без приказа ложился и делал перед взводом пятьдесят отжиманий. Без возражений чистил нужники. Брал дополнительные наряды на кухню. Он был безгранично предан военному ремеслу душой и телом и брал на себя значительную долю общей нагрузки, когда мы, салаги, в массе своей мечтали дожить до вечера очередного дня.

— Погляди на мой живот, — просил он, пропуская по торсу невидимую приливную волну, обнажавшую рельефно выступающие «кубики». — Видишь, какие крепкие мышцы?

— Крепкие, — честно соглашался я.

— Как камень?

— Как камень.

Гарольд Хенненсон погиб, когда его танк сорвался с африканской песчаной дюны невиданной высоты и взорвался. Гарольда можно считать еще одним примером нелогичных закономерностей, выпадающих на долю нашего брата солдата во время войны. В его честь был дан салют из десяти винтовок, а пепел выслали родителям в старый кирпичный домишко где-то в Бруклине.

Чего Гарольд не знал, да и знать не мог, так это того, что стальные мышцы живота — пусть хоть титановые, если угодно, — совершенно бесполезны, когда твой танк срывается с гребня песчаной дюны и превращается в огненный шар.

Десять лет назад я выполнял заказ компании «Кентон» — прямой контракт, не через Кредитный союз. Подработка во внеслужебное время — не редкость в нашей профессии. Фрэнк, коммерческий директор союза, не возражал против дополнительного заработка, если это не влияло на качество заданий по розовым листкам. Фрэнк откровенный человек и свой парень — однажды я видел, как он сбросил три процента со ставки кредита какому-то просителю просто по минутной прихоти, и мне до сих пор немного неловко за то, что я так с ним поступил.

Хотя и не особо угрызаюсь совестью по этому поводу.

Я подписал контракт с «Кентоном» на изъятие трех искорганов с истекшим льготным периодом в девяносто дней, поскольку их штатные биокредитчики были завалены работой по горло. Все знали, что «Кентон» дает кредиты на свою продукцию не по правилам Кредитного союза и гораздо мягче обходится с клиентами — я слышал, у них в случаях извлечения важнейших имплантатов реципиента обязательно отвозили в больницу. Это выходит даже за рамки государственного закона и наглядно демонстрирует подлинное сочувствие неисправным плательщикам. Конечно, для получения кредита в «Кентоне» необходимо владеть каким-нибудь неслабым имуществом, но это уже дело третье. Девяносто дней — самый большой льготный период, о котором мне доводилось слышать, и я не испытывал жалости к тем, кто пытался обмануть добропорядочное предприятие вроде «Кентона».

Первые два изъятия печени прошли гладко: работы на двадцать минут, все быстро и чисто. Но третий заказ был на экстракцию желудка. Зная, какую грязь можно развести в таких случаях, я взял с собой ведра — два для крови, один для остатков пищи, которая наверняка окажется в искоргане. Меньше всего мне хотелось изгадить свой прекрасный фирменный фартук полупереваренной цветной капустой.

Согласно розовой квитанции, выданной мне накануне экстракции, клиент выбрал новый «Кентон ЕС-19», искусственный желудок среднего размера с опцией расширения и сжатия, способный регулировать усвоение пищи и, таким образом, степень ожирения клиента. Искорган можно легко перенастроить на другой объем с помощью пульта дистанционного контроля, который счастливому обладателю ЕС-19 предписывается хранить в недоступном для детей и домашних питомцев месте. Это шикарная компактная машинка, первосортная, без изъяна, и стоит каждого потраченного пенни. Правда, просят за нее целую гору монет.