Леонид Бершидский - Восемь Фаберже

– А вы не у меня, вы у мужа спросите, – посоветовала Ирина Александровна.

Эту историю князь Феликс умел рассказывать чрезвычайно эффектно. А поскольку сценарист, явно читавший книжку, которую князь лет семь назад выпустил о Распутине, не дал себе труда ничего переиначить, тут-то и наступил переломный момент в процессе.

Юсупов в красках, на отличном английском повествовал, как он втерся в доверие к «старцу», как Распутин полюбил слушать его пение под гитару, как все время звал к цыганам и лез целоваться, вызывая у князя дрожь отвращения. Как согласился приехать к Юсупову на Мойку, съел щедро сдобренные цианидом пирожные, напился отравленной мадеры и – пожаловался на щекотку в горле. Судья не перебивал, да и сэр Уильям, казалось, забыл, кого он представляет на этом суде, и слушал с открытым ртом. Когда князь Феликс поведал, как Распутин вдруг посмотрел на него взглядом, полным жаркой ненависти, и начал гипнотизировать – но потом так же неожиданно перестал и потребовал еще мадеры, тишина в полном зале суда стала не менее напряженной, чем почти двадцать лет назад в том роковом подвале. А потом был тот первый выстрел в упор, в сердце, и доктор Лазоверт констатировал смерть… Но снова открылся левый глаз на одутловатом лице страшного мужика, и он в последний раз попытался задушить своего убийцу, а потом – бежать… пока не догнали его во дворе пули Пуришкевича.

Еще два дня допрашивали свидетелей, но уже было ясно: сценарий фильма до тонкостей повторяет реальные события, а значит, и в его героях могут увидеть реальных персонажей. Опомнившийся сэр Уильям Джоуит пытался еще возразить, что кинематографическая княжна Наталья не сдалась Распутину, а подверглась насилию, и, значит, ее поведение никак не может бросить тень на Ирину Юсупову. Но тут уж сэр Патрик Хэйстингс возразил, что и в этом случае окружение княгини вполне может отвернуться от нее. Судья с ним согласился, и вот самоуверенные жидки принуждены уничтожить все копии фильма и выплатить княгине 25 000 фунтов – огромную сумму, в 50 раз больше, чем стоило все наследство, оставленное в Лондоне последним царем теще Юсупова, великой княгине Ксении Александровне.

Но не сразу, не сразу, в судах ничего никогда сразу не делается. Еще им с Ириной пришлось в Париже прятаться от кредиторов на барже – те, стервятники, не желали упустить момент, когда обнищавший князь, некогда самый богатый человек в России после царя, получит американские отступные. Но уж когда прошли все апелляции и деньги, наконец, материализовались, их хватило не только чтобы раздать долги и выкупить фамильные драгоценности из заклада – Ирина мудро вложила немаленький остаток в ценные бумаги.

Так что в Лондон, на выставку русского искусства на Белгрейв Сквер, они с женой прибыли в безмятежном расположении духа. Звездой этой выставки должна была стать юсуповская жемчужина «Перегрина», в XIV веке относившаяся к сокровищам испанской короны, а по легенде, даже принадлежавшая некогда самой Клеопатре, царице египетской. А может быть, и не относившаяся и не принадлежавшая – англичане утверждают, что настоящая «Перегрина» весом в 56 карат находится у них, в семье Гамильтон, – но все равно удивительная.

Лондонская выставка была особенная – не то что цирковые представления, которые устраивал в Америке вокруг своих ворованных русских сокровищ еще один жидок, Арманд Хаммер. Много в последнее время развелось «коллекционеров», купивших драгоценности русских знатных семей у воров. Сами они, не раз говорил князь Феликс, ничем этих воров не лучше. И вспоминал, как одна английская знакомая похвасталась его теще, великой княжне Ксении, своим приобретением – шкатулкой Фаберже из розовой яшмы с императорской короной, выложенной на крышке брильянтами и изумрудами.

– Чьи же это инициалы на крышке? – полюбопытствовала знакомая.

– Мои, – отвечала Ксения Александровна. – Это моя вещь.

– Хм, интересно, – сказала приятельница, возвращая шкатулку в шкаф.

Нет, выставка на Белгрейв Сквер была не для таких, с позволения сказать, ценителей прекрасного. Здесь были представлены вещи, законно приобретенные до большевистского мятежа – или уже после, но тоже законно, – у истинных владельцев. По крайней мере, так князю объяснили устроители, зная немного его историю: и вскрытые большевиками тайники в оставленных имениях, и долгие годы, прожитые в Лондоне, Париже и Нью – Йорке на деньги – гроши, в сущности – от распродажи фамильных драгоценностей, и несчастную судьбу модного дома «Ирфе» – «Ирина + Феликс».

На выставку князь явился без лишней помпы; Ирина отправилась обсуждать возможное открытие парфюмерного бутика «Ирфе» в Лондоне – только эта линия семейного дела была еще жива, – а Феликсу не хотелось скучных переговоров, и он пошел обозреть экспозицию, так сказать, неофициально.

Никто не заметил его появления – заслушались добровольного гида, княгиню Александру Лобанову – Ростовскую, более известную в свете под именем «Фафка».

– Однажды Клеопатра растворила драгоценную жемчужину в уксусе, – рассказывала она доверительно, будто сама при этом присутствовала.

– Зачем? – пискнул девичий голос из собравшейся вокруг Фафки толпы.

– Чтобы поразить Антония своим презрением к роскоши, – княгиня метнула суровый взгляд в перебившую ее посетительницу. – И вот, – во время этой драматической паузы князь Феликс представил себе барабанную дробь, – эта жемчужина перед вами!

Толпа притиснулась поближе к стеклянной витрине, а князь Феликс не вполне аристократично прыснул в рукав пиджака. Да, ради такого дивертисмента стоило лично везти жемчужину в Лондон! Мы еще сравним ее с местной «Перегриной»…

Фафка услышала его хихиканье, обернулась, узнала, просияла. Но все же проявила такт, не стала представлять своим экскурсантам владельца «растворенной в уксусе» жемчужины. Прохаживаясь вдоль шкафов с экспонатами, князь слышал, как она расписывает свой петербургский дворец, который от края до края пройти можно было лишь за неделю, и улыбался. Наконец, посетители наслушались, назадавались всласть дурацких вопросов про жизнь петербургского света, на которые Лобанова – Ростовская неизменно отвечала с достоинством, но совершенную чепуху. Освободившись, маленькая бывшая фрейлина великой княгини Елизаветы подошла к Юсупову. На ее забавной обезьяньей мордашке едва помещалась широкая улыбка.

– Если бы я знала, что ты придешь, я бы ни за что не стала паясничать, – сказала Фафка вместо приветствия; они знали друг друга с детства.

– Да что ты, мне очень понравилось. И про жемчужину, и про дворец. Кто сможет теперь доказать, что это неправда, пусть первый бросит в тебя камень.

Фафка снова улыбнулась, но на этот раз грустно.

– Да, наше время – это теперь все равно что времена Клеопатры. Мы и сами сданы в музей, а не только наши вещи.

– Ну уж нет, я в экспонаты пока не собираюсь, – возразил князь Феликс. – А вот ты, я смотрю, тут освоилась. Хочу настоящую экскурсию. Без этих твоих фокусов. А?

– Хорошо. Ну, ты же знаешь, кто устроители выставки?

– Со мной от них связывался господин Половцов. Он был, кажется, товарищем министра иностранных дел.

– А ты знаешь, что при Керенском он взялся описать все сокровища в Гатчинском дворце? И даже при большевиках продолжал, хоть и недолго? Я слышала, из России он бежал не с пустыми руками.

Юсупов поморщился.

– Наверняка сплетни, Фафка. От большевиков и ноги-то нелегко было унести.

– Ну и неважно. Главный устроитель, впрочем, не он, а один местный жидок, Эммануэль Сноумэн. Он не от большевиков бегал, а к большевикам. Вот, посмотри, это яйцо Фаберже в форме лаврового дерева – подарок государя матушке, императрице Марии Федоровне. Но выставила его здесь не великая княгиня Ксения, которая должны была его унаследовать по смерти вдовствующей императрицы. Сноумэн купил яйцо в Москве: он туда специально ездил и, я слышала, привез чуть ли не дюжину императорских яиц.

Этот рассказ так сильно расходился с тем, что говорил ему о выставке Половцов, что князь Феликс опешил. Что же, и здесь, как везде, – бал правят воры и мошенники?

– Это еще что, – продолжала Лобанова – Ростовская, наслаждаясь его замешательством. – Вот это большое яйцо с беседкой внутри: видишь, беседка – на самом деле часы? Государь подарил его государыне Александре Федоровне. А здесь его выставила сама королева Мэри, патронесса этой выставки, известная фабержистка. Так как ты думаешь, у кого она его купила? Все у того же мистера Сноумэна!

– Королева? – пробормотал князь Феликс.

Уже во второй раз за день ему вспомнился анекдот о шкатулке великой княгини Ксении. Ведь она живет недалеко от Виндзора, во Фрогмор – коттедже, пожалованном ей мужем королевы Мэри, Георгом V. Вполне можно себе представить, как приходит она в гости к их величествам – и узнает в коллекции какую-нибудь из своих вещей. И королеву это совершенно не тревожит. Впрочем, вспомнилось ему также, что тетка жены, великая княгиня Ольга, рассказывала о «склонности милой Мэй к дорогим вещицам». Мол, те, к кому тогда еще не королева, а принцесса собиралась в гости, прятали красивые безделушки, чтобы она не начала выпрашивать и не поставила хозяев в неудобное положение.