Вольфганг Хольбайн - Немезида: От полуночи до часа кошмаров

Я уже не чувствовал, как упал на твердый каменный пол, но вдруг у меня появилось чувство, будто я, освободившись от своего собственного тела, смущенный и беспомощный, но освобожденный от всех болей и страхов, плыву в темноте. Темнота светилась совсем чуть-чуть, но вполне достаточно, чтобы различать контуры вещей. Я уже не был в подвале, но вокруг меня была темная ночь, полная, путающая ночь, и страх, от которого я поначалу освободился после потери сознания, вдруг вернулся и стал таким внезапным и сильным, что я почувствовал, как под моими ребрами бешено заколотилось сердце.

Все произошло в обратном порядке: я почувствовал панический страх, прежде чем я понял причину. Паника достигла своего апогея как раз тогда, когда я увидел открывающуюся вверх дверь, которая была опущена до полу прямо у самых моих ног. Но это было еще не самое страшное.

Я услышал шаги, будто кто-то легко, вприпрыжку идет ко мне, будто от множества детских ног. Я испуганно посмотрел вниз, на ступени, которые в нескольких метрах от меня растворялись в темноте, а верхние ступени этой лестницы как раз заканчивались у опущенной двери. Должно быть, я взбежал по лестнице быстро, не останавливаясь только что, так как моя футболка была совершенно мокрая от пота, она липла к телу, я тяжело и быстро дышал, а в боку у меня сильно кололо.

Дети приближались, я слышал проклятия и угрозы, которые они выкрикивали, злобный смех — все это доносилось до нас сквозь темноту. Мириам, которую я притащил сюда, наверх этой башни, до самой верхней площадки, которая, освещенная серебристым светом месяца, была погружена в таинственный, мистический свет, так сильно обняла меня, что мне стало трудно дышать. Я затравленно оглянулся в поисках спасения. Мы находились наверху башни, я узнал контуры учительского общежития внизу, прямо под нами, а чуть вдали угадывались и контуры основного здания. Нигде не было света. Наших криков не услышит никто, а если и услышит, то будет слишком поздно. Мы были наедине с кровожадной бандой демонов, которые прятались в обличье детей, мы были загнаны ими на вершину башни, в которой не было ни окон, ни крыши, как я вдруг вспомнил из другой реальности (я уже не мог проводить грань между сном и реальностью, а лишь только между двумя реальностями), а только высокая, примерно до бедер каменная стела с зубцами и бойницами, толщиной не менее метра.

Первый ребенок уже почти догнал нас. Во всяком случае, в первый момент я подумал, что это был ребенок — быстрые, легкие, семенящие шаги, которыми эта сущность преодолела последние отделявшие нас от него ступени, звучали так, как будто это был ребенок.

Но это был не ребенок. Это была Мария.

Я удивленно вскрикнул, когда я узнал ее, но мое удивление быстро сменилось страхом, паникой, которая сразу же пришла на место удивления.

«Ты не принадлежишь к нам». Мария была взрослой женщиной, с которой я познакомился в Грайсфельдене, она была одета в тот же самый однотонный твидовый костюм, совершенно не подходящие к нему походные ботинки и совершенно ни на йоту не переменилась. Но голос ее звучал как голос ребенка. Светлый, чистый и незрелый, тем не менее пугающе решительный и угрожающий. В ее глазах светилась чистая враждебность.

— Ты должна исчезнуть, — сказала она, повернувшись к Мириам твердым голосом. — Немедленно.

Мириам посмотрела на меня. Ее щеки были грязны, расцарапаны и мокры от слез, а в ее огромных, удивительных, но при этом прекрасных, экзотических глазах стоял страх и глубочайшее отчаяние, оттененное удивлением от такой жестокости и крошечным лучиком надежды, который вот-вот окончательно угаснет. Когда она разомкнула свои объятия, а ее нежные ручки соскользнули с моих предплечий, прежде чем она сделала первый крошечный шаг от меня, я уже знал, что должно произойти нечто ужасное, нечто несказанно чудовищное. Она обернулась и подошла к зубьям. Я не совсем понимал, что она хочет сделать — мысль была слишком жуткой, чтобы разрешить ей проникнуть в мое сознание. Но я понял, что я должен сделать что-то, подбежать к ней и остановить ее, пока не поздно.

Я стряхнул с себя оцепенение, которое охватило меня, выкрикнул ее имя и сделал шаг в ее направлении, но она даже не обернулась ко мне. Сзади меня раздались голоса, детские голоса.

— Ты останешься с нами, — услышал я.

Я повиновался.

Вдруг все вокруг переменилось. Подобно облаку пыли от камней и породы, которое на некоторое время окружило меня и закрыло весь обзор, меня окружила совершенно другая реальность: наше место побега наверху в башне, Мириам и Мария, ночное небо и остальная окрестность, которую я мог видеть. Но и эта картина постепенно растворилась, потеряла достоверность, как будто превратилась в темную акварель суицидально настроенного, параноидального художника. Затем она разлетелась на атомы, которые исполнили свой запутанный танец, превратились в зеленые, коричневые, желтые, белые и голубые пятнышки на пестрой картине художника-пейзажиста. Несколько мгновений облако красок и бесформенных контуров кружилось вокруг меня, а затем сложилось в новую картину. Ветер утих, осталось лишь что-то наподобие легкого бриза, который только слегка колебал пеструю листву деревьев, между которыми я вдруг оказался. Твердые булыжники башни, среди которых я только что находился, превратились в мягкую, красно-коричневую почву леса, на которой исполняли свой танец желто-оранжевые лучи высоко стоящего в небе, необычно теплого осеннего солнца. Пели птицы.

И все-таки картина, которую я увидел, была лишена всякой романтики. Я был не один: пятеро детей — два юноши и три девочки — собрались вокруг меня, они настойчиво смотрели на меня и как раз в эту секунду сделали маленький шаг ко мне. Они были одеты в одинаковую бойскаутскую форму со смешными красными галстуками. У всех были светлые волосы — у мальчиков коротко остриженные, у девочек заплетенные в длинные косички.

Это были дети с фотоснимка!

Испуганно и смущенно я внимательно присмотрелся к новой местности. Это были не только дети, которых я видел на одном из снимков в потайном ящике Зэнгера: я сам находился внутри реальности этого снимка! Лесная поляна, автомобиль, БМВ «Изетта» — все было точно так же, как на фотографии, которую я припомнил. В нескольких шагах от БМВ я обнаружил мужчину в смешной скаутской форме, который позировал с детьми перед камерой, но никак не мог разглядеть его лица, так как он был повернут к детям и ко мне спиной, не замечал и не интересовался тем, что происходило сзади него. Я как-то сверху взглянул на себя самого и установил, что я по-прежнему был взрослым. (По-прежнему? Это не совсем так. Я не был на сто процентов уверен, но в некоторые мгновения в прошлой реальности, в башне, я не был ребенком.) Каким-то непонятным образом это обстоятельство не мешало вдруг снова возникшему страху перед детьми. Они напоминали мне сцену из абсурдного научно-фантастического триллера, который я когда-то смотрел: там было что-то о маленьких светловолосых детях, воспитанных злобным безумием, которые терроризировали английскую деревню. У меня снова учащенно забилось сердце.

Один из двух мальчиков, беспокойный паренек, который показался мне почему-то знакомым (что могло происходить лишь по той причине, что я тоже видел его на снимке) отделился от общего круга и подошел ко мне.

— Мой дедушка считает, что ты заслуживаешь похвалы, так как ты знаешь свое место, — сказал мальчик.

Нет, его губы шевелились, и именно они производили звук, и звук этот производился именно его губами, его языком, его дыханием и движением его челюстей. Но это был не его голос. Мальчику должно было быть лет двенадцать или тринадцать. Но у него почему-то был голос взрослого мужчины, давно перешедшего пубертатный возраст и перешагнувшего тридцатилетний рубеж. И голос этот был мне знаком. Это был голос Эда!

Так же, как незадолго до этого передо мной стояла Мария в ее взрослом образе и говорила со мной голосом ребенка, теперь, напротив, передо мной стоял ребенок, который, без всякого сомнения, говорил со мной голосом взрослого, голосом Эдуарда в ковбойских сапогах. Мальчик протянул руку ко мне и вложил в мою ладонь что-то холодное и твердое. Медленно, как в трансе, я осторожно перевел свой взгляд на предмет, который находился между моими пальцами: ЛУЧШЕ БЫТЬ, ЧЕМ КАЗАТЬСЯ. Остро отточенный клинок опасно блестел в свете заходящего солнца. Мальчик вложил мне в руку кинжал Наполы. Оружие, которым был убит Стефан.

— Ты знаешь, где твое место? — голос Эда звучал властно и подразумевал единственный ответ, который подтвердил бы его авторитет и мою преданность. Отвратительное хихиканье пересмешника прервало пение птиц. Голос Эда стал пронзительным, так как я ничего не отвечал, он повторил свои слова, на этот раз громче: — Ты знаешь, где твое место или нет?!

На этот раз картины вокруг меня не растворялись медленно и не собирались в новую сцену, они были неотделимы от кромешной темноты и спасительного, спокойного сна без сновидений. Я проснулся рывком, в одну секунду, выскочил из своего кошмара и очутился в не менее мрачной реальности. Я сидел, скорчившись в полной темноте, потеряв ориентацию, тяжело и быстро дышал, и мне было немилосердно холодно в моей промокшей от пота и остывшей одежде. Все еще болели бока, как будто я только что пробежал среднюю марафонскую дистанцию.