Аномалия, рожденная смертью - Георгий Александрович Егоров

нормальный ларёк с шавермой. Всё на месте. Всё — не то.

«Город, в котором каждый хочет быть кем-то. А я просто — я. Школьник».

На входе в старое кафе на Тверской его встретил запах гари и кофе. Он узнал это место — тут Рапира всегда пил своё двойное эспрессо с видом на перекрёсток, где чаще происходили аварии, чем зелёный свет.

И он там сидел. Рапира. Всё такой же. Только чуть более потертый, чуть более сжатый в плечах. Возле него — «Сивый», охранник, помощник, палач по совместительству.

— Ну что, Школьник, — сказал Рапира, вставая. — Вернулся?

— Вернулся, — кивнул Фёдор.

— Главное ты не вернулся с гнидой по имени Кириллыч, например.

Фёдор уселся. Кофе уже ждал. В этом городе знали, что ждать долго нельзя — тут всё решается за три вдоха и один выстрел.

— Он умер, — спокойно сказал он. — Очень. Насмерть.

— Я слышал. Даже видел фотку. Это был ты?

— А кто же ещё?

Молчание. Тишина в городе бывает только в двух случаях: когда умирают или когда вспоминают.

— Слушай, Федь, ты зачем вернулся? — наконец спросил Рапира. — У тебя же был шанс остаться там, в снегах, вырасти бороду и ловить рыбу. Жить, как все честные бывшие.

— А ты видел, чтобы волк стал пастухом?

— Видел. Но только раз. В дурдоме.

Они оба засмеялись. Потом Фёдор сказал:

— Есть незаконченное дело. Химмаш. Китайцы. Но ты же в курсе?

— В курсе, — вздохнул Рапира. — Районы дербанят, всё летит в трубу. Я ждал тебя. Нам нужен кто-то, кто не играет в политику, а режет по сути.

Фёдор кивнул. Он знал, что так и будет. Москва — не Якутия. Тут не просто стреляют. Тут стреляют — и забывают. Поэтому надо быть громче.

— Я готов. — сказал он. — Начинаем сначала. Без тормозов.

Рапира отпил кофе, посмотрел на него и выдохнул:

— Добро пожаловать домой, Школьник. Держи голову ровно. И пистолет — поближе.

— Да не люблю я железо, ты же знаешь.

Вечером он вышел по улице. Сквозь промозглый туман Москвы, среди машин, светофоров, торопливых прохожих и криков «куда прёшь, урод?!» — он снова стал частью города. Фонари светили тускло. Лужи были как зеркала, но искажённые, как в кривом карнавале.

Проходя рядом с торговым центром из открытого окна машины, он услышал:

— Говорят, Школьник вернулся…

Фёдор усмехнулся.

«Пусть говорят. А я покажу».

В кармане зазвонил телефон. Номер был знакомый. Карина Манукян. Адвокат, бывшая спутница, женщина, которую он когда-то… не потерял. Просто отпустил.

Он нажал «принять».

— Фёдор, наконец-то. Ты в Москве? — голос был твёрдый, как асфальт. — Нам нужно встретиться.

Он не ответил сразу. Глянул на небо. Там не было звёзд. Только облака и дым.

— Уже бегу, — сказал он.

И побежал.

Москва ждала.

Проблемы уже выстроились в очередь.

* * *

Он приехал к ней под вечер. Без цветов, без чемодана, без надежд. Просто — приехал.

Карина жила в центре, в новом доме с подземным паркингом, видеонаблюдением и такими соседями, которые при выстрелах делают вид, что это петарды. В лифте пахло дешевым жасмином и дорогим равнодушием. Фёдор стоял, глядя в своё отражение: лицо — как у призрака, взгляд — как у живого. Всё по классике.

Она открыла сама. Без макияжа. Футболка, джинсы, волосы собраны небрежно. В глазах — удивление. И ещё кое-что. Страх? Надежда? Остатки любви? Или просто желание понять: не привиделось ли?

— Ты...

— Я, — сказал он. Коротко. Как выстрел.

Несколько секунд тишины — неловкой, как встреча бывших в ЗАГСе. Потом она отступила, пропуская его в квартиру.

— Ты жив.

— Пока да. Хотя, честно говоря, Москва — лучший способ — это исправить.

Она молча поставила чайник. Он не пил чай. Просто сидел. Смотрел, как она движется. Та же походка. Те же руки. Только в глазах — усталость из другой жизни.

— Тут всё изменилось, Фёдор, — тихо сказала она. — Мне снова угрожали. Один клиент. Я отказалась его защищать. Он прислал людей. Думала, убьют. Я… опять влипла. А ты — исчез. На полгода. Ни звонка, ни сигнала. Я думала, ты... просто растворился в этом своём Севере.

Он смотрел на неё. Без эмоций. Потому что эмоции — это то, чем убивают быстро.

— Кто?

— Федя...

— Где он?

Она отвела взгляд. Понимала, что остановить его уже нельзя. Как лавину. Или судью с чемпионата мира по боксу.

— Сегодня. В девять. У клуба «Тень». Сказали, если я не отзвонюсь — приедут ко мне домой.

Он встал. Медленно. Как поднимается волна перед тем, как обрушиться.

— Как же я удачно всегда возвращаюсь, — усмехнулся. — И сразу начинаю вычищать мусор у твоего порога. Прямо санитар любовной зоны.

— Не надо, — шепнула она.

— Поздно.

Он ушёл. Она стояла у двери. Ни слёз, ни истерик. Только лёгкое, почти невесомое:

— Вернись...

На заднем дворе клуба стояли трое. Как три кандидата в "покойнички месяца". Один — здоровенный, как шкаф-купе. Второй — коротышка с тростью и лицом чиновника из девяностых. Третий — он. Тимур. Тот самый клиент. Гордый. Громкий. Тупой.

— Где эта сука? — пробубнил он, глядя на часы. — Я сказал в девять. Если не будет в девять, то мы её по кирпичам...

— Я пришёл, — сказал голос.

Из темноты вышел Фёдор. Без оружия. Без охраны. Только он — и тьма за спиной.

— Ты кто такой, бля?! — взвизгнул Тимур.

— Меня зовут Фёдор. Но ты можешь звать меня Школьник.

Тишина. Один из охранников выронил сигарету. Второй — почти подмочил имидж.

— Школьник?.. Тот самый?..

— Ага, — кивнул Фёдор. — Слухи о моей смерти были сильно преувеличены. А теперь давайте разберёмся: кто тут самый дерзкий?

И он пошёл вперёд.

Первому — удар в нос. Треск хряща. Гулкий хруст, как ломающийся лед. Он упал, будто тень от падающего дерева.

Второй достал нож — и пожалел. Фёдор выбил руку в сторону, локоть пошёл в обратку. Крик. Кулак по затылку — и человек превращается в памятник боли.

Остался Тимур.

Он не стоял — он трясся.

— Не надо… Пожалуйста… Я не знал…

— Вот теперь знаешь.

Удар — в солнечное. Тимур сжался, как аккордеон. Повалился, хрипя, как сломанный баян.

Фёдор не оглянулся. Просто ушёл. А за спиной — стоны, хрипы, шепот:

— Это он... Это был он...

Карина открыла дверь. Он стоял в коридоре. Мокрый. Как после дождя. Как после войны. Рубашка в крови — не своей. Глаза — тёмные, как безлунная ночь.

— Всё решено, — только и сказал.

Она подошла. Обняла. Без слов. Просто — прижалась. Так, будто хотела стереть всё: страх, угрозы, прошлое.