Человек, который хотел понять все - Бенилов Евгений

какой-нибудь фильм. Однако более двух фильмов в день Франц осилить не мог: свет экрана резал глаза и вызывал головную боль. Он попробовал наказывать себя за мысли о Тане чтением, однако от интеллектуального и физического истощения он легко (а главное, незаметно для себя) отвлекался – и опять ловил себя на запретных мыслях. Бытовые заботы и приготовление пищи внимания надолго не занимали: опрокинешь банку бородавочниковой ветчины на горячую сковородку, подсыплешь мороженных овощей из пакета – и можно есть, запивая горячим чаем. Если бы в Доме было спиртное, Франц бы, наверное, запил – но спиртного не было. Разыскивая как-то раз на «складе разных вещей» лекарство от головной боли, он наткнулся на залежи довольно сильного снотворного и очень обрадовался: теперь можно будет дольше спать! С тех пор большую часть суток Франц проводил в своей спальне на кровати – однако спать в течение всего этого времени ему не удавалось. Задернув шторы, погасив свет и завернувшись с головой в одеяло, он находился на равном расстоянии между сном и явью.

Он вспоминал.

4. Воспоминания Франца. Часть 2

Вспоминать он старался далекое прошлое: детство, юность, родителей. Отец его работал инженером-электронщиком; мать рассказывала, что он был умным и великодушным человеком. Однако особенно ярких воспоминаний о нем у Франца не осталось – за исключением рассказов о теории относительности. Вряд ли отец мог все время рассказывать о теории относительности – возможно, два-три раза... но почему-то эти истории навсегда отпечатались в памяти Франца. Например, как муха летела внутри самолета, так что скорость ее относительно земли была больше, чем у самого самолета. Или как один из двух братьев-близнецов полетел в космос, а другой остался на Земле и, в результате, состарился намного раньше своего брата. А еще отец научил его играть в шахматы; проиграв первую партию, Франц разозлился и швырнул своего короля на пол, отчего у того отломилась корона, а сам он получил шлепок по заднице...

Когда папа умер от инфаркта, десятилетний Франц не почувствовал ничего, кроме стыда, что не чувствует ничего, кроме стыда; но почувствовать ничего другого не смог. На похоронах и мать, и старший брат поцеловали отца в лоб, а Франц испугался и не поцеловал, отчего ему стало еще стыднее. Однако на следующий день стыд прошел.

Иногда Франц вставал, сомнамбулически шел на кухню и ставил чайник на плиту. Открыв холодильник, он долго водил взглядом по пустым полкам, потом тихо закрывал дверцу. Идти вниз, в подвал не было ни желания, ни сил – и тут его осеняло: варенье! Про варенье-то он забыл!

Тогда он переводил глаза на кухонный стол, посреди которого высилась еще на треть полная десятилитровая банка, окруженная горой разорванных упаковок от снотворного.

Франц также вспоминал свои студенческие годы, особенно часто – третий курс, когда занятия, учебники и вообще вся математика вдруг опротивели ему хуже горькой редьки. Он хотел бросить университет, баловался марихуаной и кокаином, стал ходить по барам, а также встречался с двумя-тремя девицами одновременно. А больше всего в тот период Франц интересовался музыкой – у него всегда имелись к этому способности. В школе он восемь лет занимался с учителем игрой на скрипке, а в университете самоучкой освоил гитару – как он сам считал, на полупрофессиональном уровне. Он стал сочинять пьески и песенки и выступал с ними в студенческих клубах; дальше – больше, начал готовиться для поступления в консерваторию по классу гитары. Однако потом передумал: неопределенность карьеры музыканта казалась слишком большим риском для тех музыкальных способностей, которые он в себе ощущал – и никогда впоследствии он об этом решении не пожалел. А в начале четвертого курса Франц вновь заинтересовался математикой и, с легкостью выиграв стипендию, на следующий год поступил в аспирантуру.

А один раз была такая сильная вьюга, что Франц всем телом ощущал вибрацию стен... если все ходит ходуном здесь, на шестом этаже, что же творится на верхушке Дома? Ветер свистел и бил в окна, а он, скорчившись под одеялом и курткой, силился проснуться – чтобы укрыться чем-нибудь еще и хоть как-то спастись холода.

Однако прорваться сквозь тройной слой сна, воспоминаний и беспамятства у него недоставало сил.

Но чаще всего Франц вспоминал первые годы после защиты диссертации – самое счастливое время его жизни. Во-первых, он нашел работу в очень хорошем университете – причем, академическую должность, а не постдокторскую. А главное, после недолгого разгонного периода у него пошла исследовательская работа. Франц до сих пор удивлялся, каким образом все задачи, которыми он тогда интересовался, оказывались решаемы – и не просто решаемы, а с интересным и красивым результатом. Наверное, это было везением новичка... а может, наградой за аппетит к науке и трудолюбие. Впрочем, всем, чем он тогда занимался, он занимался с аппетитом – ходил в театр, читал книги, играл на гитаре, флиртовал с машинисткой Дэни с факультета статистики... А вскоре он женился на очень симпатичной и живой итальянской аспирантке, приехавшей в их университет по обмену. Богатые родители Клаудии подарили им на свадьбу значительную сумму денег, и они сразу же купили квартиру – какое же было удовольствие обставлять ее! А еще через год у них родился сын – источник непрерывной радости и удивления. Неожиданно для себя, Франц оказался «сумасшедшим папашей» и возился с младенцем все свободное время: учил его с трехнедельного возраста (согласно последним веяниям в детской науке) плавать в ванне, умиленно кормил из бутылки молоком, а также