Сэм Хайес - Ябеда

Что я наделала с собственной дочерью…

Я склоняюсь к ней, не смея прикоснуться.

— Он надругался над тобой, да? И все эти годы он… он… — шепчу я в слезах.

Язык отказывается повиноваться. Но это неважно. Мы обе знаем правду.

Я прижимаю ладони к ее холодным щекам, целую заплаканное лицо.

— Ты правильно сделала, что рассказала. И теперь все будет хорошо. Твой отец поступал дурно, очень дурно, но твоей вины тут нет.

Не представляю, откуда берутся эти слова. Как я смогу поддержать дочь? Как забыть то, что он с ней сделал, зная, что он всегда будет частицей ее самой? В ее жилах течет его кровь, в ее клетках его гены. У нее те же глаза, они застенчиво улыбаются, когда ей чего-нибудь хочется.

— Но ты ведь умерла, мам, — шепчет Джози как в дурмане. — Тебя не было со мной. — Лоб собирается в морщинки. — И он меня похитил. Мой родной папочка похитил и связал меня!

Голос Джози срывается в крике, какого я еще не слыхала. Я не могу смотреть на нее — боюсь увидеть, что с ней сталось; я не могу отвести от нее глаз — боюсь, что ее снова у меня отнимут.

— Я вернулась. Я вернулась навсегда, Джози. Можешь рассказать мне все. Я больше никуда не уйду.

Как нестерпимо беспомощно это звучит, но, чтобы помочь ей, я должна быть рядом, никогда не покидать ее. Мы будем бороться вместе. Мы ведь обе живы.

Глава 59

Приходится напоминать самой себе, где я нахожусь.

Дома у Лоры. Лора — моя подруга. Вот она, сидит напротив меня за кухонным столом.

Джози свернулась калачиком на диване в соседней комнате, а Нат гладит ее по голове. Я без конца мысленно перебираю их всех, словно только так и можно сохранить их в моей жизни.

Рядом со мной сидит Эдам и пытается уяснить, что к чему, точно складывает старую головоломку.

— Утром мне снова к ним.

Последние двенадцать часов я провела в полиции — отвечала на вопросы, делала заявления. Марк Мак-Кормак не отходил от меня, а Джейн Шелли без устали таскала еду, питье, записки, держала меня за руку.

— Я сразу почуяла — вся беда в нем, — шепнула она, похлопывая себя по носу.

— Вы никогда его не видели, — возразила я.

— А и не нужно было. Я по одному вашему поведению смекнула, что дела плохи.

— Столько лет, а я даже не догадывалась. — Я вытащила из коробки последнюю салфетку. Думала, выплакала все слезы, оказывается — нет. — Ведь он ни разу не обидел меня. Был таким внимательным и нежным. Был Миком!

— С вашей дочкой беседуют психологи, — попыталась переключить мое внимание Джейн Шелли. — Они на этом деле собаку съели. Хорошо, знаете, что она разговорилась, а то замкнется опять да начнет втихую переживать…

Сейчас, вспоминая об этом, я качаю головой так, что она того гляди отлетит.

— Почему я ничего не видела? — Я ищу ответа у Лоры.

Впрочем, если не кривить душой, наверное, видела. Только не хотела замечать. Вспышкой мелькает перед глазами детство Джози — как она злилась, когда ей говорили, что она хорошенькая; как, повзрослев, шарахалась от каждого прикосновения; как отчаянно отстаивала право на личную жизнь; как стеснялась расцветающего тела; как рассказывала мне о том, что папа любит ее по-особому. А сцена — это ее отдушина? Возможность стать другим, нормальным человеком? Собранные воедино, эти мелочи складываются в тошнотворную сумму, по отдельности же, размазанные по всей жизни, проскользнули мимо меня.

— Не казни себя. — Лора обнимает меня. — Я и сама частенько задавала себе этот вопрос, — бормочет она.

На ее долю тоже выпало довольно горечи и обид, но все это не идет ни в какое сравнение с кошмаром моей жизни. Лора чувствует, что ей еще повезло.

— Но мы любили друг друга! И оберегать Джози — это его долг. Мы были одной семьей! (Черт! Кофе проливается на стол: никак не унять дрожь в руках.) Я вышла замуж за убийцу. За педофила. И родила от него ребенка. — Я мысленно проверяю себя: ведь я люблю Джози по-прежнему? Да, любовь крепко сидит во мне, намертво вмонтированная часть души. В открытую дверь я вижу рассыпавшиеся по дивану волосы Джози, и сердце подскакивает к горлу. — Она снова со мной.

— А ты снова со мной. — Лора прижимает меня к груди. — Мы ж были на той треклятой поминальной службе… и вообще… — Она отворачивается, шмыгает носом. — Я помочь хотела, все говорила Мику: давай разберу Нинины вещи, а он так ни разу и не позвонил. — У нее на щеках разводы туши.

— Спасибо тебе, Лора. Спасибо, дорогая моя подружка. — Я тщетно стараюсь сдержать поток эмоций, который поминутно вскипает во мне.

Сна не было. Шампанское и пейзаж на стене моей комнатушки сплелись в сеть безумных видений, спеленали меня туже простыней. Нужно поговорить с Эдамом. Чуть раньше мы с ним разглядывали сваленные в пыли картины — Эдам, добрая душа, устроил мне импровизированное свидание, — а теперь мне до смерти был нужен его компьютер. Я все еще отказывалась верить и видела лишь крупицу неизмеримо громадной правды.

Накинув халат, я потихоньку выскользнула из комнаты и двинулась по коридору. Стоп. «На чердаке еще есть», — говорил Эдам. Я должна их увидеть. И я повернула к комнате, где мы с ним сегодня были. К счастью, не заперто. Стол, по-прежнему заставленный пустыми тарелками после нашего пира; те же картины вдоль стен, стопками на подоконниках, на полу. Я захлопнула за собой дверь, включила свет. Взглянула наверх: потолок невысокий. Подтащив под чердачный люк стул, взобралась на него и взялась за крышку.

Пыль и песок посыпались дождем. Я зажмурилась, отплевываясь. Крышка поддалась и застряла — там что-то мешало. Просунув в щель руку, я нащупала холодные перекладины складной металлической лестницы, из люка змеей скользнула веревка. Я потянула за веревку — лестница свесилась вниз.

Качаясь и дрожа на каждой ступеньке, я с опаской вскарабкалась наверх и заглянула в квадрат люка. На чердаке было холодно, пахло плесенью. Я с трудом дотянулась до старого выключателя, и в конусе света единственной лампочки водоворотом закружились пылинки.

Когда глаза привыкли к полумраку, я увидела, что треугольное пространство чердака сплошь заставлено коробками и деревянными ящиками. И я заползла на грязный пол.

«Еще картины», — пробормотала я, нагибаясь к пачке, прислоненной к кирпичам торцевой стены. Одну за другой я перебрала всю пачку, и меня замутило. Боже правый…

Масляная живопись. Акварели. Эскизы. Холст. Бумага.

Дети. Малыши. Подростки. Мальчики и девочки, смущенно отвернувшиеся или ухмыляющиеся прямо в глаза зрителю. Выражение боли, застывшее в открытых ртах; скрюченные пальцы; безликие тела взрослых. Все обнаженные.

Я зажимаю рот ладонью. В жизни не видела ничего более омерзительного.

Некоторые лица я узнала: Джимми, Маркус, Хедер, Кайли…

Мне стало плохо.

Но было что-то в полотнах, что не позволило мне вернуться в свою комнату. Затаив дыхание, я сняла крышку с одной из коробок. Здесь были небольшие работы и сверху пачка старых фотографий, с которыми, вероятно, сверялся художник. Такая же мерзость, как и картины.

«Вот оно…» — шепнула я. Схожесть стиля бросилась мне в глаза, еще когда Эдам предложил забрать тот сельский пейзаж. Эта мысль не оставляла меня, являлась в ночных кошмарах. Но подписи не было, ничто не подтверждало догадку, которая сверлила смущенный разум. Только это. Шарф…

На каждой картине персонаж — жертва — связана или обвязана яркой полоской нарядной ткани. Красота и боль рядом.

— Точно такой же шарф, как… — Я вспомнила свой портрет, который так мне польстил.

Лиловый и алый шифон вился по всем картинам на чердаке, не смягчая, а подчеркивая гнусность главной темы: дети всех возрастов рядом с гротескными фигурами взрослых, истязающих их невообразимыми способами. Шарф был его фирменным знаком.

На некоторых картинах остались ярлыки. «Сто пятьдесят фунтов». Он их продавал, зарабатывал на них.

Почти десять лет я провела в окружении педофилов, а тем временем мой будущий муж рисовал, наживался на отвратительных портретах детей, которых я знала, с которыми росла; ребят, которые исчезали. Сомнений в том, что это его работы, у меня не было.

В слепом неверии я поспешно покинула чердак. Примчалась в ванную и нырнула под душ. Нужно было смыть все это с себя. Нужно было успокоиться, собраться с мыслями и добраться до Джози, пока она не попала в ужасную беду. Я надеялась, что еще не поздно. Надеялась, что могу успеть.

Я бросилась к Эдаму, забарабанила в дверь.

— Эдам, Эдам! Проснись! Это я, Фрэнки…

— Но как Мик нашел меня двадцать лет назад? И Бернетт — как он узнал мое новое имя?

Слишком во многом предстоит разобраться, слишком много вопросов. Не уверена, что ответ мне нужен на каждый. Я помню нашу свадьбу. Как Мик говорил, что обожает меня. Как воткнул мне в волосы розу. «Мы встретились случайно».