Ловушка для Крика - Саша Хеллмейстер

– не мог плакать, но очень хотел. Прижав ладонь к паре верхних глаз, утопавших в глубоких глазницах, он потёр их – но с век не скатилось ни слезинки. Грудь теснил стон, который он не смог издать. Он опустил голову на матрас и зарылся лицом в простыню, пропахшую лекарствами, у бока смертной женщины, за чью короткую жизнь без сомнения отдал бы свою, вечную. Он теперь не мог очутиться в мире снов, в Красном Мире, который сам когда-то создал, – и, томясь в плену у Иктоми, не мог даже спасти Соню! Хотя…

Он задумался и медленно поднял голову. В Овхаре, там, где охотники убивают своих жертв и насыщают священную землю их кровью, чтобы великие титанические боги, заточённые в её недрах, наконец утолили свой голод, жизнь и смерть, – только циклично повторяющиеся вехи. Одно перетекает в другое. Никто не умирает, пока это место подпитывает Хейока.

Его лицо прояснилось. С жутких черт сошла болезненная судорога, и он, поднявшись, взглянул на Соню сверху вниз. Она позвала его из мира снов, а значит, хотела достучаться – так, может, рискнуть и перенести её в Овхару? Но как быть там? Неужели она будет умирать бесчисленное множество раз от рук убийц? И что с ней сделает Иктоми, когда обнаружит в своей паутине? Участь Сони будет страшнее смерти.

Задумавшись и помедлив, Шорох сощурился. В полумраке комнаты вспыхнули его алые глаза.

Спрятать её. Скрыть своей силой. Не дать паучихе увидеть ту, кого он увидел сквозь собственные сновидения. А потом? Потом дело за Соней. Она должна освободить и разбудить его. Это непросто, только выхода у них обоих нет. Но одна она вряд ли справится: ей нужны надёжные сильные люди. Те, кто жаждет освободиться из паутины Иктоми. Те, кто утопит их общих врагов в крови.

Хейока повёл рукой, и экран аппарата ИВЛ пошёл рябью, а от корпуса его в воздух поднялся лёгкий дымок. Бог, которому только предстояло вернуть свою свободу, аккуратно освободил спящую Соню от трубок и игл, а затем, подняв её безвольное тело на руки – оно было не тяжелее пёрышка, – подошёл к шкафу, в котором висела только шуба посетительницы, отлучившейся за стаканчиком кофе из больничного автомата. Всё равно Соня Покойных, уже два года пролежавшая в коме, не слышала и не видела свою гостью, и, так или иначе, была обречена на смерть: тетка, оставшаяся в живых из родственников, подписала документы, подтверждающие, что её хотят отключить от системы жизнеобеспечения. Денег на обслуживание больше не было, да и прогнозы врачей были неутешительны: вряд ли она проснётся когда-то.

Толкнув бедром дверцу шкафа, Хейока – Шорох – склонился, чтобы не удариться головой об откос, и нырнул во тьму. Окунувшись в неё, он накрыл спокойно дышащую девушку своей рваной накидкой и, прижав к себе на мгновение, почувствовал давно забытый покой. И хотя ему предстояло расстаться с ней, когда он снова окажется в Овхаре пленником Иктоми, заточённым в колодце, но он шептал сотнями чужих голосов план, которому она будет следовать, чтобы спасти его. Он ощутил, как Соня Покойных медленно стиснула в слабых пальцах край его одеяния.

И там, в коконе из алой паутины, окрашенной его собственной кровью, безвольный спящий Хейока дрогнул, отдавая любимой часть своей энергии, а затем нахмурился и медленно сжал кулак.

Бангор. Округ Сагадахок. Три месяца спустя

До Бангора от Скарборо ехать было всего три часа: ерунда, на самом деле. Мама и Хэлен дважды были у меня в гостях. Я жила в общежитии с такими же будущими студентками, посещала факультативные занятия, лекции, спортивные и социальные мероприятия – смертельная скука, особенно после моей бурной, насыщенной жизни дома.

С друзьями, мамой и сестрой мы связывались регулярно. С Виком – никогда.

Я так давно не видела его лица. Он отправлял мне электронные письма – по одному письму раз в неделю, – но не звонил и не приезжал. В них он рассказывал, как живёт, как проходят его дни, чем занимается без меня и как меняется Скарборо, пока я живу в Бангоре. Себойс разбил лёд слишком рано в этом году. Ферму Лоу за мостом продали новым владельцам. Сам Вик уволился из школы: он устроился разнорабочим на ту самую ферму. Я сделала мысленную пометку: которую сам сжёг. На эту землю имеют виды хозяева покойного Палмера. Вряд ли это совпадение, охота Вакхтерона ещё не окончена. Часть дома нуждается в ремонте, как и амбар. Деньги за это платят хорошие. О ложном лице он не писал ни строчки. Сегодня, когда пришло время вернуться в Скарборо, я попрощалась с соседкой, поторопившейся в учебный кампус, собрала рюкзак и задумалась, хочу ли увидеть Вика снова.

Тосковала ли я по нему, думала ли о нём? Да. Каждый день.

В моей жизни теперь было много новых знакомых, но никто из них даже отдалённо не походил на моего Вика. Память о нём была так сильна, что моя тоска ощущалась глухой застарелой болью. Я знала, что буду сожалеть, если покину Вика. Вдобавок он никогда не даст этого сделать: угрожая мне под маской, он не отступился от своего, когда снял её, – затаился, быть может, но я верила, что волей или неволей всё же добьётся своего. И я, сломленная и не знающая, ненавидеть его или любить, предпочла бы подчиниться, чем пойти против человека, который наводил на меня ужас так долго – и которого я любила.

В обед я вышла из комнаты, закинула на плечо рюкзак и покатила следом чемодан с вещами. В дорогу надела вытертые свободные джинсы, короткий топ в рубчик и фланелевую широкую рубашку. Волосы покрыла бейсболкой, которую похитила у Вика ещё в ноябре. Я ненавидела Вакхтерона, но тосковала по Виктору Крейну: вот же чёртова дихотомия! Стоял тёплый апрельский день. Настроение было самое поганое.

Домой меня должен был отвезти большой рейсовый автобус. Я купила билеты заранее и теперь торопилась на автовокзал. Попрощавшись с ребятами, которых встретила по дороге, оставила ключ от комнаты старосте потока, а потом толкнула дверь наружу… и остолбенела.

Там, у стенда с расписанием и всякими афишами, стоял высокий смуглый человек с длинной косой. Он был в простых тёмно-серых джинсах и такой же простой белой футболке. На плечи набросил чёрно-белую гавайскую рубашку с птицами, похожими на дроздов: в клювике каждой было по сверкающему рубину. Потом повернулся ко мне, будто спиной почувствовал мой взгляд. И улыбнулся.

Чёрт возьми, это был Виктор Крейн. Здесь, в Бангоре.