Монс Каллентофт - Зимняя жертва

Мне было года два, когда я впервые понял, что отец бьет его и он нужен здесь только для того, чтобы его били.

В насилии есть своя определенность, как ни в каком другом деле.

Напиться до смерти, забить до смерти, раскроить череп на кусочки.

Только так.

Я бил.

Мать.

Она тоже не терпела неопределенности.

«Сомнения, — говорила она, — это не для нас».

Новенький был чужаком.

Он не знал этого.

Турок. Пришел к нам в пятом классе. Из Стокгольма. Его родители нашли себе работу в шоколадном раю. Он думал, что меня можно дразнить, ведь я был такой маленький и ходил в грязной одежде. И он решил, будто со мной можно делать что угодно ради укрепления своих позиций на новом месте.

Итак, он ударил меня.

Или попытался.

Он применил какой-то прием дзюдо, повалил меня и ударил так, что из носа хлынула кровь. А потом, когда я собирался дать ему сдачи, подошла фрекен со сторожем и учителем физкультуры Бьёрклундом.

Я рассказал обо всем братьям.

Турок жил в Хэрне. Мы ждали его на берегу канала, под березами у самой воды, спрятавшись на склоне за стволом дерева.

Обычно Йонсен возвращался домой этой дорогой.

Братья все рассчитали верно.

Они набросились и свалили его с велосипеда. И он лежал на покрытом гравием берегу канала и кричал, показывая на дырку на своих новых джинсах.

Якоб и Элиас смотрели на него, а я стоял за стволом березы. Помню, я спрашивал себя тогда, что же сейчас произойдет. Хотя все прекрасно знал.

Элиас толкнул его велосипед, а когда турок попытался встать, Якоб ударил его в живот, потом в зубы. Турок ревел, и кровь текла у него изо рта.

А потом я согнул раму его велосипеда и швырнул прямо в канал. Я подбежал и тоже принялся бить турка.

Я пинал его.

Пинал.

Пинал.

Его родители заявили в полицию.

Они уехали спустя несколько недель. В школе говорили, что вернулись в Турцию, но я не верил. Они же курды, черта с два!

А когда мы возвращались домой, я сидел за спиной Элиаса на его «дакоте». Я держался за него, и все его большое тело вздрагивало. А рядом с нами на своем грузовом мопеде ехал Якоб.

Он улыбался мне. И я чувствовал тепло Элиаса.

Мы братья навсегда.

Один за всех и все за одного.

И ничего странного в этом нет.

73

Здесь тепло и никто не найдет меня.

Земляная крыша над головой — мой небесный свод. Подо мной крошки печенья.

Это она ударила меня?

Она висит?

Если нет, я должен попробовать еще, еще и еще раз. Потому что если я пущу кровь, они примут меня. Я смогу войти, если принесу жертву.

С ним было проще, с Мяченосцем. Он был тяжел, но не слишком. Я усыпил его на парковке в Хэрне, когда он проходил мимо. У меня был тогда другой автомобиль, с обычным багажником. А потом, как и ее, привез сюда на санях.

Но он умер слишком рано.

Траверсы я взял на фабрике. Вырезал дыру в заборе, а датчики отключил из своей серверной комнаты. Это было непросто. Пальто на вешалке — вот что видели охранники через замерзшее стекло.

Я привез его туда, в лес, ночью. Выпустил из него кровь. Теперь они должны принять меня, я сделал все как надо.

Цепи, петля.

Я поднял его на дерево, толстого выродка.

Жертву.

Я принес им жертву.

Но что же случилось с ней, с женщиной?

Помню, как очнулся в поле. Ее не было, и я пополз к своему автомобилю. Забрался внутрь, и мне удалось завести его. Вернулся сюда.

Но где она сейчас? На дереве?

Или где-то в другом месте?

Наверное, она висит. Я все исправил, я принес жертву.

И скоро вы придете сюда, чтобы открыть мне дверь.

Вы придете с любовью?

Что случилось, что я сделал?

В моей землянке пахнет яблоками. Яблоками, крошками и дымом.

Как горят среди бела дня буквы на вывеске филадельфийской церкви,[56] словно реклама: «Бог здесь! Войди — и встретишься с Ним!» Здание церкви находится рядом с «Макдоналдсом», по другую сторону улицы Дроттнинггатан. Там надежная и обеспеченная публика. Кто такие сектанты, Малин знает еще с гимназических времен. Эти люди вежливы, одеты по моде, и все-таки они чокнутые. Во всяком случае, так ей неизменно кажется, когда она их видит. Им как будто чего-то не хватает. Во всей их мягкости, податливости чувствуется непонятная жесткость. Это напоминает сахарную вату с гвоздями.

Малин озирает улицу.

Где Зак?

Она только что звонила ему и просила подобрать ее возле церкви: им надо съездить на «Коллинз» и задержать Карла Мюрвалля.

Вот наконец и «вольво».

Она притормаживает, но Малин открывает дверцу и прыгает на переднее сиденье, не дожидаясь, пока машина остановится.

— Что сказала психолог? — нетерпеливо спрашивает Зак.

— Я обещала молчать.

— Ах, Малин, — вздыхает Зак.

— Но это Карл Мюрвалль убил Бенгта Андерссона, и он же пытался убить Ребекку Стенлунд. В этом нет никаких сомнений.

— Откуда ты знаешь? Разве у него нет алиби?

Зак едет вперед по Дроттнинггатан.

— Женская интуиция. И кто сказал, что той ночью он не мог отключить датчики при помощи компьютерной системы, вырезать дырку в заборе «Коллинза» и улизнуть? Что он не закончил свою работу по обновлению системы раньше?

Зак жмет на газ.

— Да, почему бы и нет, датчиками наверняка можно управлять из серверной, — соглашается Зак. — Но его же видели?

— Через замерзшее стекло, я полагаю, — уточняет Малин.

Зак кивает.

— Семейные проблемы самые тяжелые, верно?

Ворота фабрики «Коллинз», похоже, выросли с прошлого раза, а лес возле парковки как будто стал гуще и замкнулся в себе. Производственные корпуса за оградой имеют депрессивный вид, словно готовы в любую минуту переместиться куда-нибудь в Китай, чтобы набрать там рабочих, готовых трудиться за сотую долю того, что получают нынешние.

«Опять они, — думает, должно быть, охранник в будке. — Мало они заставляли меня открывать им окошко и мерзнуть».

— Мы ищем Карла Мюрвалля, — обращается к охраннику Малин.

Тот улыбается и качает головой:

— Тогда вы приехали напрасно. Карла Мюрвалля позавчера уволили.

— Он уволен? — переспрашивает Зак. — И вы, конечно, не знаете почему, ведь вы не интересуетесь такими вещами?

— За что людей увольняют? — Охранник выглядит оскорбленным.

— Откуда я знаю? Расскажите.

— В его случае — за странное поведение в отношении коллег, за угрозы в их адрес. Вы хотите знать больше?

— Достаточно, — обрывает его Малин.

У нее нет сил расспрашивать о ночи убийства и дырке в заборе. Ведь каким-то образом Карл Мюрвалль той ночью покинул территорию завода.

— Мы можем объявить его в розыск? — спрашивает Малин у Зака, когда они покидают парковку «Коллинза» и направляются к главной трассе.

Им навстречу движется грузовик, чей кузов угрожающе кренится в сторону проезжей части.

— Нет. Для этого надо иметь что-то конкретное.

— Но у меня есть.

— То, о чем ты не можешь рассказать.

— Это он.

— Придумай что-нибудь другое. Ты всегда можешь вызвать его на допрос.

Они сворачивают на главную трассу, уступая дорогу черному мотоциклу «БМВ-круизер», превысившему скорость по крайней мере на сорок километров в час.

— Но тогда нам нужно найти его.

— Ты думаешь, он дома?

— Во всяком случае, можно попытаться.

— Ничего, если я включу музыку?

— Как хочешь.

И через несколько секунд салон наполняется сотнями голосов. «Немного мира, немного солнца…» — поют они.

— Хоровая версия классического шлягера, — поясняет Зак. — Поднимает настроение, правда?

Часы показывают половину четвертого. Малин и Зак звонят в квартиру Карла Мюрвалля на Таннефорсвеген. Краска на двери отслаивается, и Малин вдруг замечает, что вся лестница давно нуждается в ремонте. Однако, похоже, никому нет дела до мест общественного пользования.

И никто не открывает.

Малин смотрит в почтовую щель. Газеты и конверты лежат на полу нетронутыми.

— Как быть с ордером? — рассуждает она. — Я не могу сослаться на то, что говорила мне Вивека Крафурд, а нападение на Ребекку Стенлунд само по себе не основание входить сюда, когда нам вздумается.

— Где он может быть? — громко спрашивает Зак.

— Ребекка Стенлунд говорила о какой-то землянке в лесу.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что нам снова нужно ехать в лес?

— Иначе кого же мы видели той ночью… Он должен быть там.

— Думаешь, он прячется в охотничьей избушке?

— Вряд ли. Но там, в лесу, кто-то есть. Я чувствую.

— Тогда нечего ждать, — обрывает ее Зак.

На морозе мир сжимается до размеров темной комнаты, вмещающей все, что было в атмосфере. До тугого и вязкого вещества «черной дыры».