Домработница - Фрида МакФадден

— КУР?

— Комитета учителей и родителей. — Она смотрит на меня сияющими глазами. — Я у них вице-президент.

— Как чудесно! — отзываюсь я, потому что это то, что она хочет от меня услышать. Нине очень легко угодить. — Я только быстренько распакую сумки и приступлю к работе.

— Спасибо тебе огромное. — Ее пальцы, теплые и сухие, легонько касаются моего обнаженного предплечья. — Ты наша спасительница, Милли. Я так рада, что ты здесь!

Я кладу ладонь на дверную ручку как раз в тот момент, когда Нина перешагивает порог. И тогда я кое-что замечаю. То, что тревожило меня с того самого мгновения, когда я впервые вошла сюда. Мне становится не по себе.

— Нина?

— Угм?

— Почему… — Я прочищаю горло. — Почему замок на этой двери снаружи, а не внутри?

Нина смотрит на дверную ручку так, будто видит ее впервые.

— О! Извини, что так получилось. Мы использовали эту комнату как кладовку, поэтому, очевидно, и хотели, чтобы она запиралась снаружи. Но потом я переделала ее в спальню для наемной прислуги, и, кажется, мы так и не поменяли замок.

Если бы кому-то захотелось, он легко мог бы меня здесь запереть. А в комнатке только одно окно, выходящее на задний двор. Это же смертельная ловушка!

Но опять же, с чего бы это кому-то запирать меня здесь?

— Можно мне ключ от комнаты? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Да я даже не знаю толком, где он.

— Мне бы хотелось иметь ключ.

Ее голубые глаза сужаются.

— Зачем? Что ты собираешься здесь хранить такое, о чем нельзя было бы знать нам?

У меня отвисает челюсть.

— Я… ничего такого, но…

Нина откидывает голову назад и хохочет:

— Шучу! Это же твоя комната, Милли! Хочешь ключ — я его тебе дам. Обещаю.

Иногда у меня возникает чувство, будто у Нины расщепление сознания. Она перескакивает с горячего на холодное по щелчку пальцев. Утверждает, что шутит, но я в этом не уверена. Впрочем, неважно. У меня все равно нет других перспектив, так что эта работа — благословение небес. Я расшибусь в лепешку, чтобы все пошло как надо. Не остановлюсь ни перед чем. Я заставлю Нину Уинчестер полюбить меня.

Она уходит, и я закрываю дверь. Хорошо бы еще и запереть, но не получится.

Затворяя дверь, я вижу в древесине отметины. Длинные тонкие линии бегут сверху вниз примерно на уровне моих плеч. Провожу пальцами по вмятинам. Они очень похожи на…

Царапины. Как будто кто-то царапал дверь.

Пытаясь вырваться наружу.

Да нет, это смехотворно. У меня паранойя. Иногда в старой древесине образуются продольные трещины. Это не обязательно означает что-то зловещее.

Внезапно в комнате становится невыносимо жарко и душно. В углу стоит небольшой обогреватель, который, я уверена, поддерживает комфортную температуру зимой, но в теплые месяцы в каморке нет ничего, что могло бы ее охладить. Придется купить вентилятор и поставить перед окном. Несмотря на то, что спаленка намного больше моей машины, это все равно очень маленькое помещение. Неудивительно, что они использовали его как кладовку. Я осматриваюсь кругом, открываю ящики комода, чтобы проверить их размер. В комнате есть небольшой встроенный шкаф, в котором едва хватает места, чтобы повесить мои немногие платья. Шкаф пуст, за исключением пары вешалок и небольшого синего ведерка в углу.

Пробую открыть крохотное оконце, впустить немного свежего воздуха. Ничего не выходит. Прищуриваюсь, чтобы исследовать проблему тщательнее. Провожу пальцами по раме. Похоже, она замазана и закрашена намертво.

У меня есть окно, но оно не открывается.

Я могла бы спросить об этом Нину, но не хочу создавать впечатление, что, не успев еще приступить к работе, уже предъявляю претензии. Может, на следующей неделе. Не думаю, что это прямо уж такая запредельная просьба — иметь одно открывающееся окно.

Ландшафтник Энцо сейчас на заднем дворе — подстригает траву газонокосилкой. Останавливается на мгновение, чтобы вытереть пот со лба мускулистым предплечьем, а затем поднимает взгляд. В крохотном оконце он видит мое лицо и качает головой — как и в тот раз, когда я встретила его впервые. Вспоминаю слово, которое он прошипел мне по-итальянски, прежде чем я вошла в дом: «Pericolo».

Достаю свой новенький телефон. Экран оживает при прикосновении, его заполняют иконки для сообщений, звонков, погоды и прочего. Когда меня посадили в тюрьму, подобные телефоны еще не были распространенным явлением, а когда я вышла, у меня не было средств приобрести такой. Но в паре мест временного пребывания для досрочно освободившихся мне встречались девушки, владевшие подобными телефонами, так что я немного знаю, как ими пользоваться. Знаю, на какую иконку нажать, чтобы попасть в браузер.

В окне браузера я пишу: «Перевести pericolo». Сигнал здесь, на чердаке, наверное, слабый, потому что поиск занимает много времени. Проходит почти минута, прежде чем на экране высвечивается перевод:

Опасность.

4

Следующие семь часов я провожу за уборкой.

Нина не cмогла бы сделать свой дом грязнее, даже если бы постаралась. В каждой комнате — полный разгром. В коробке из-под пиццы на журнальном столике все еще лежат два куска пиццы, а дно коробки залито чем-то липким и вонючим. Жижа протекла, и коробка приклеилась к столешнице. Чтобы убрать безобразие, потребуется замочить все это на час, а потом тридцать минут интенсивно скрести.

Кухня хуже всего. Мало того, что мусорное ведро переполнено, здесь стоят еще и два мешка с отходами, чье содержимое пересыпается через край. Когда я поднимаю один из мешков, чтобы вынести на улицу, выясняется, что у него разорвано дно, и мусор разлетается по всему помещению. Вонь стоит ужасная. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не сблевать.

В мойке громоздится гора посуды, и я в недоумении: почему Нина просто не загрузила ее в свою суперсовременную посудомоечную машину? Но тут я заглядываю в машину и обнаруживаю, что и та забита под завязку. Эта женщина не считает нужным поскрести посуду перед тем, как заложить в посудомойку. А заодно и не считает нужным ее запустить. Чтобы разделаться со всеми грязными тарелками и приборами, мне приходится загружать машину три раза. Кастрюли-сковородки я мою отдельно, и на многих из них засохшие остатки еды многодневной давности.

К середине дня я снова делаю кухню более-менее пригодной для обитания. Горжусь собой. Это первый мой тяжелый рабочий день после увольнения из бара (совершенно несправедливого увольнения, но такова уж моя жизнь), и я чувствую себя прекрасно. Все, чего я хочу, это продолжать работать здесь. И по возможности иметь