Тэми Хоаг - Забыть всё

Сегодня была ночь для мишки.

Вэнди прижалась к матери, слушая, как она поет песню.

— Тише, деточка, не плачь, мама песенку споет…

Песня была нелепая, но Вэнди не протестовала. Ее мама пела эту песню всю ее жизнь, когда ей было плохо или она боялась темноты. Хотя ей и не нравилась эта глупая песня, ей нравилось слушать мамин голос. Так она чувствовала, что ее любят и защищают.

Они свернулись калачиком вместе, лежа в постели, в ее красивой светлой спаленке с мягкими игрушками и куклами. Свет был мягким и теплым. События дня, казалось, остались далеко позади, будто страшная история, которую она однажды читала, но уже почти забыла.

Конечно, она не забыла. Нет. Просто не хотела думать об этом, вот и все. Не сейчас.

Ей было интересно, думает ли об этом Томми.

— Ты останешься со мной сегодня? — спросила она, глядя на мать. Она задала этот вопрос в тысячный раз. Просто ей хотелось слышать ответ снова и снова.

— На всю ночь, детка.

Вэнди вздохнула.

— Вот бы папа был здесь…

Мать помедлила с ответом.

— Он в Сакраменто, по делам, — сказала она наконец.

— Я знаю, — ответила Вэнди. Они обсуждали это уже миллион раз. — Но мне все равно хочется, чтобы он был здесь.

— Мне тоже, детка, — прошептала мать, крепко обняв ее. — Мне тоже.

Было поздно, когда Дэннис услышал, как домой вернулся отец. Его глупые сестры уже спали, а мать еще не ложилась. Она сидела за столом в кухне, курила и смотрела телевизор. Отец сейчас потребует ужин, несмотря на то, что уже полночь, а она разогреет ему и подаст, потому что это ее обязанность.

Дэннис стремглав бросился вниз по лестнице, влетел в кухню, схватился за спинку стула и остановился, едва не поскользнувшись.

— Пап! Пап! А вы вырыли мертвую женщину?

— Дэннис! — всплеснула руками мать. — Ты же должен быть в постели! У твоего отца был тяжелый день на работе.

Дэннис закатил глаза. Его мать такая глупая. Его отец всегда так говорит.

— Да, вырыли, — устало ответил отец, доставая из холодильника пиво и открывая крышку за кольцо.

— А она сгнила? А скелет уже видно? Или ее раскромсали топором?

— Дэннис! — снова воскликнула мать, на сей раз громче, чем в предыдущий.

Он проигнорировал ее, не спуская глаз с отца. Его форма была слегка помята, но не грязная. А была бы грязная, если бы он откапывал тело сам. Он, наверное, только давал указания. Он ведь слишком большой человек, чтобы копать самому, — не стал бы, даже если бы и хотел.

Дэннис обязательно помог бы отцу, если бы ему позволили остаться. Но отец потерял терпение, потому что он все время мешался под ногами, и велел ему отправляться домой.

Дэннис ужасно разозлился из-за этого, но, с другой стороны, он поехал домой на полицейской машине, а это было круто. Отец не разрешал ему ездить на служебной машине — чтобы он там не устроил бедлам, — так он отвечал те две тысячи раз, что Дэннис просил пустить его поиграть в отцовской машине. Когда Дэннис попросил в две тысячи первый раз, отец потерял терпение. Больше Дэннис не просил.

— Нет, — ответил отец, вытряхивая пару таблеток экседрина из пузырька на столешнице. — Мы погрузили ее в катафалк и отправили в морг.

Мать Дэнниса суетилась, бегая между холодильником и плитой и бормоча что-то себе под нос, торопясь разогреть свиные отбивные. Отец взял дымящуюся сигарету, которую мать оставила в пепельнице, и затянулся. По телевизору какой-то человек краской из баллончика закрашивал себе лысину.

— Мендес собирается звонить в ФБР, — сказал отец, не обращаясь ни к кому конкретно. — Полудурок.

Мать промолчала.

— А почему в ФБР не нужно, пап? — спросил Дэннис.

— Потому что они кучка полудурков — такие же, как Мендес.

— А он — полудурок-латинос! — провозгласил Дэннис, гордясь своим остроумием.

Отец строго на него посмотрел.

— Следи за языком.

Мать набросилась следом:

— Отправляйся спать, Дэннис!

Со своими выпученными глазами она напоминала персонажа мультфильма, которого другой персонаж взял за шею и принялся душить.

Тут к ней повернулся его отец.

— Ты приготовишь наконец еду? Я голоден!

— А я что делаю?!

Он смотрел на нее так, словно только заметил, что она здесь. Его лицо выражало отвращение.

— Не могла ничего получше напялить?

Мать Дэнниса схватилась за ворот старого синего халата и смяла его.

— Полночь на дворе. Мне что, надо было надеть платье и накраситься?

— Я весь день торчу на трупе, а ты хочешь, чтобы я, придя домой, смотрел на это?!

Мать подняла руку и убрала с лица прядь свалявшихся волос, заправив ее за ухо.

— Ну извините, что не соответствую вашим высоким требованиям!

Отец выругался себе под нос.

— Ты что, пила?

— Нет! — в ужасе воскликнула она. — Еще чего!

Она схватила с плиты сковородку, кинула кусок мяса на тарелку и разве что не швырнула ее на стол.

— Жри свой чертов ужин!

Отец побагровел.

Мать побледнела.

Дэннис повернулся и побежал к лестнице. Остановившись на полпути, он сел, взявшись руками за балясины, словно был за решеткой. Кухню отсюда почти не было видно, но ему и не требовалось. Скрипнул стул и грохнул, опрокинувшись. Сковородка звякнула о плиту. Разбилось что-то стеклянное.

— Жрать свой чертов ужин?!

— Прости, Фрэнк. Уже поздно. Я устала…

— Это ты, значит, устала? Я вкалываю всю ночь! Потом прихожу домой, и все, чего я прошу, — всего лишь ужин. Неужели это так трудно?

Мать начала плакать:

— Прости!

Наступила тишина, которая испугала Дэнниса больше, чем скандал. Он подпрыгнул от неожиданности, когда из кухни вдруг появился отец, черный, как туча, руки в бока. Он поднял голову и посмотрел прямо на Дэнниса.

— Чего вытаращился?

Дэннис повернулся и побежал по лестнице, дважды споткнувшись, потому что пытался бежать быстрее, чем его несли ноги. Вбежав в свою комнату, он залез в шкаф, захлопнул за собой дверь и накрылся грязной одеждой.

Он долго лежал там, стараясь дышать не слишком громко, чтобы сквозь звук колотящегося сердца, отдававший в висках, расслышать шаги и приготовиться к тому, как распахнется дверь. Но минуты шли одна за другой, и ничего не происходило. Прошла еще минута… затем еще… а потом он заснул.

Глава восьмая

Среда, 9 октября 1985 года

— Не могу поверить — произошло убийство, а ты мне даже не позвонила!

— У меня было слишком много забот, — сказала Энн. Они стояли перед входом в детский сад, на дорожке рядом с песочницей, где полдюжины подопечных Фрэнни возились с игрушечными самосвалами, лопатками и ведерками.

Фрэн Гудсел — ее лучший друг. Тридцати девяти лет, красивый, как картинка, и невоспитанный до мозга костей. То, что ему надо было позвонить, ей пришло в голову только сейчас.

Фрэнни обладал удивительной способностью переворачивать все с ног на голову. Он бы обязательно нашел способ отвлечь ее от этого ужаса. Он бы сказал что-нибудь эпатажное, выдал бы какую-нибудь нелепую реплику, нашел бы, как поднять ей настроение.

Это развеяло бы ее бессонницу, страшные картины, возникавшие в голове во всех деталях, когда она закрывала глаза: искалеченная рука тянется из-под земли, желая ухватиться за кого-нибудь, кто может помочь, кто способен вытащить жертву из этой могилы.

— Ты не смотришь новости? — спросила Энн.

— Конечно, нет, — ответил он, оскорбившись. — В новостях не бывает ничего хорошего. — Его глаза внезапно широко раскрылись, словно его посетила гениальная догадка. — Они брали у тебя интервью? Боже! Надеюсь, ты была не в том, в чем ходила вчера в свою школу? А то ты казалась молодой монашкой.

В десятку.

Энн сердито посмотрела на него.

— Нет, меня не было в новостях, и спасибо за непрошеный модный совет, мистер Блэкуэлл.[8]

— Нет, серьезно, как ты собираешься привлечь мужчину, сестра Энн-Мэри? Имидж — все. — Имидж Фрэна: школьник с сумасшедшинкой. Сегодня на нем были надеты брюки цвета хаки и топсайдеры,[9] а поверх синей рубашки, застегнутой на все пуговицы, повязана оранжевая бандана.

— Я не собираюсь привлекать мужчину в школе. Кого там привлекать? Уборщика Эрни?

— Мистера Гарнетта.

— Меня не интересуют интрижки с нашим женатым директором.

— Его жена спит со своим инструктором по йоге. Он все равно что разведенный, во-от шта я хачу-уу тебе сказа-аать, — произнес он с подчеркнуто лонг-айлендским акцентом.

Фрэнни родился в Бостоне. Он — четырнадцатый из пятнадцати детей Гудселов. Махровых ирландских католиков. «Восемь девочек, семь мальчиков; двое геев, одна лесбиянка; шестеро разведенных, шестерым повезло с первого раза», — таким было его обычное описание своих сестер и братьев.