Аномалия, рожденная смертью - Георгий Александрович Егоров

остался один. Пустой стол, слипшиеся пальцы, холодный пот, и сердце, бьющееся, как дятел о труху. Он больше не был хозяином положения, не был поваром, депутатом, даже человеком. Он стал мишенью.

И тот, кого он считал тенью прошлого, оказался ножом в животе настоящего.

* * *

Салон частного самолёта был окутан мягкой полутенью. Монотонное гудение воздуха, лёгкие вибрации — и серое небо за окнами, равнодушное ко всему происходящему внутри. Муха сидел у иллюминатора, щекой касаясь ладони, будто опирался не на руку, а на что-то более древнее и уставшее — воспоминание. Фёдор молча перелистывал журнал с глянцевыми страницами — мотоциклы, машины, гаджеты. Всё казалось бесконечно далёким.

— Думаешь, он просто сбежал? — тихо сказал Муха, не отводя взгляда от неба. — Сидит где-то в Панаме, пьёт мохито, ждёт, когда адвокаты вытащат его, как раньше. Всё разрулят, всё рассосётся...

Фёдор положил журнал на столик, как-то особенно бережно — будто каждая деталь сейчас требовала контроля.

— Нет, — произнёс он медленно. — Он не из тех. Сейчас он как зверь. Загнанный. Но живой. А такие не бегут. Такие — ищут.

— Зачем? — Муха обернулся к нему. — Он всё потерял. Империи нет, связи рухнули. Ему больше не звонят министры, любовницы исчезли, будто их никогда и не было. Что ему теперь до тебя?

— Потому что я жив, — отрезал Фёдор. — А он не умеет жить рядом с теми, кто помнит. Кто выжил. Кто может рассказать.

Муха кивнул. Едва заметно. Эта тишина, растворённая в разреженном воздухе над снежной Якутией, делала каждое слово более весомым, чем выстрел. Каждый страх становился почти телесным. Каждое воспоминание — обугленным шрамом.

— У него остались деньги, — добавил Фёдор, глядя куда-то вглубь облаков. — Схемы, кэш, тайники. Он готовился. Он всегда готовился. Не к успеху — к выживанию. Он наймёт людей. Не сразу. Но начнёт.

— У тебя есть план? — спросил Муха, будто уже зная ответ.

— У меня есть Якутия, — просто сказал Фёдор. — Там всё началось. Там и закончится. Призраки мои там. И его тоже.

— А кто сейчас держит твою землю? — спросил Федя после паузы.

— Костя Кран, — ответил Муха. — Говорит, вы пересекались. Не раз. А регионом рулит правая рука Тимира — Башка. Его ты тоже должен помнить.

Фёдор кивнул, почти незаметно.

— Пал Игнатьич... Я тогда был пацан. Всё мелькало. Лица, ругань, кровь. Я тогда первый раз убил. На ринге. До сих пор помню этот день по секундам…

Он говорил почти шёпотом. В салоне стояла такая тишина, что казалось — даже металл прислушивается.

— Знаю, — тихо отозвался Муха. — Башка мне рассказывал. Красочно. Тимир тогда гордился тобой, что нашел такой самородок.

Самолёт сел с тяжёлым рывком, будто вспахал землю, а не прикоснулся к ней. Хрустящий воздух Якутии ворвался через открытую дверь — холодный, острый, почти святой.

У трапа стоял Костя Кран. Пуховик, потёртые перчатки, тот же взгляд — верный, как у пса, что прожил зиму без хозяина, но не ушёл.

— Да ну... — выдохнул он. — Школьник? Ты жив? Но ведь...

— Как видишь, — за Фёдора коротко ответил Муха.

По дороге ехали молча. Снег ложился на стёкла, как пепел. Поля, дома, крыши — всё под пеплом. Всё хранило память, от которой не отмыться.

— Слушай, Кран, — произнёс Фёдор. — У моих должна была остаться недвижимость. Дом. И ещё — квартира у бабушки. По линии отца.

Кран взглянул на Муху, тот слегка кивнул.

— Дом сгорел, Федь. Полностью. Остался только фундамент. Родители были внутри. Не спаслись. Но квартира — да, есть. Павел Игнатьич велел оплачивать коммуналку, присматривать. Ключи я тебе позже передам.

Фёдор не ответил. Смотрел в окно. Там была родина. Высокие сопки, пустота, которую он знал наизусть. И в этой пустоте что-то заговорило внутри — не память даже, а боль, что не отпустила.

И — вспышка. Стихи, песня. Та, которую он сочинил, сидя в китайской камере. Пел шёпотом, между отжиманиями, когда руки били по стене, когда сердце рвалось из груди.

Дом мой родной. Якутия моя.

Где-то очень далеко пою я песню про тебя.

Но что-то тяжко на душе,

Тоска и слёзы на лице,

Когда произношу я — Якутия моя.

Родина моя, какая ты красивая,

Забыть тебя я всё же не смогу.

Зимой деревья все в снегу,

О, как люблю я ту тайгу,

Чем славна и бога ты — Якутия моя.

Когда пройдут года, от них не будет и следа,

Однажды возвращусь, обратно я сюда,

Найду свой старый дом родной,

Теперь всегда он будет мой

И только ты со мной — Якутия моя!

Они остановились у кладбища. Скрипнула металлическая калитка, будто что-то в прошлом захрустело от боли. Ветер. Снег. Сквозняк памяти.

Три могилы. Рядом.

Дымовы — Николай Фёдорович и Ирина Михайловна.

Сергеев Евгений Сергеевич. Тренер.

Матвей «Крест». Погиб в ДТП.

Фёдор присел у первой. Положил розы — ярко-красные, как кровь, что он так и не успел пролить за них.

— Я пришёл, мама, — сказал он. Голос дрожал, но не ломался. — Всё это из-за меня. Простите… если сможете.

Муха стоял в стороне. Курил. Пепел падал на снег, как чья-то жизнь.

— Думаешь, он появится? — спросил он.

— Нет, — ответил Фёдор. — Он пошлёт других. Но я сделаю так, чтобы у него не осталось вариантов. Я подведу его. Он сам захочет прийти. Чтобы закончить это. Чтобы умереть.

— Месть?

— Нет. «Бойня», — сказал Фёдор. — Без оружия. Только руками.

А в это время, далеко, за морем и пальмами, в отеле на побережье, где Кириллыч прятался под чужим именем, раздался звонок.

Без номера. Без имени.

Он снял трубку. И услышал только одно:

— Ты дышишь за счёт моих мёртвых. Ты нигде от меня не спрячешься.

Связь оборвалась.

Он ещё стоял с трубкой в руке, когда на перила балкона опустился чёрный ворон. Спокойно. Буднично. Как если бы это был его дом. Кириллыч замер.

И в эту секунду он понял — всё началось.

Вот только он больше не знал — он ли охотник. Или снова — добыча.

Кровь на снегу

Город застывал в ледяной тишине. Панельные дома в сером сумраке казались пустыми коробками, брошенными на бетонный стол судьбы. Над улицами висел воздух — тяжёлый, как перед бурей. Только ветер, старый хулиган, ворошил пепел прошлого в подворотнях.

Федя стоял посреди площади. На первый взгляд — обычный парень. Куртка, капюшон, телефон в руках. Сторонний прохожий принял