Майкл Смит - Те, кто приходят из темноты

Она аккуратно поставила бокал на стол и быстро вышла в коридор, сердце отчаянно колотилось. Рэйчел остановилась перед лестницей, положив руку на перила, и посмотрела вверх. Может быть, позвонить в полицию? Но пройдет слишком много времени, прежде чем они приедут. Или можно выскочить на улицу и убежать. Нет! Это мой дом, будь они прокляты.

Она медленно поднялась по лестнице, стараясь ступать бесшумно, и ей удалось добраться до самого верха, не нарушив тишины. Она немного подождала. Ничего. Сделала два шага по коридору и резко распахнула дверь своей спальни.

Она сразу увидела, что вместо нижнего стекла в окне зияет зазубренная дыра. На полу валялись осколки. Рэйчел внимательно оглядела комнату. Она прекрасно знала, что в стенном шкафу нет места даже для еще одной блузки, не говоря уже о человеке. Да и под кроватью спрятаться невозможно.

Затем она заметила лежащий возле стенного шкафа камень.

Должно быть, кто-то швырнул его в окно снизу. И разбил стекло. Кто-то? Да много ли тут вариантов?

Рэйчел подошла к окну. Прижалась к стене и осторожно выглянула наружу, готовая в любой момент отпрянуть назад.

Там никого не было, но Рэйчел решила, что с нее хватит. Теперь она вызовет полицию. Она вышла из спальни и быстро спустилась по ступенькам.

Девочка стояла в противоположном конце коридора, и ее силуэт четко выделялся на фоне падающего из кухни света.

Рэйчел сразу поняла, как девочка попала в дом. Сначала она заставила ее подняться наверх, затем тихонько разбила стекло задней двери, засунула руку внутрь и открыла задвижку. Неужели маленькая девочка способна осуществить такой план? Что же это за ребенок такой?

— Уходи, — сказала Рэйчел.

Однако ее голос прозвучал неуверенно и недостаточно громко.

Девочка держала что-то в руке, и Рэйчел тут же узнала двадцатипятисантиметровый нож, который она приобрела, чтобы научиться французской кухне. А еще накупила поваренных книг и кухонный комбайн, но сумела лишь испортить маринованную утку, после чего отказалась от идеи овладеть кулинарным искусством. По сути, Рэйчел этим ножом почти не пользовалась, и он оставался очень острым. И совершенно не стыковался с ребенком, держащим его в руках. Девочка с таким оружием должна была бы выглядеть глупо. К сожалению, это было совсем не так.

Рэйчел повернулась и побежала к входной двери. Схватилась за засов и попыталась его отодвинуть. Но он не поддавался.

Она не закрывала его на ключ, когда вернулась.

Между тем девочка перешла в гостиную.

— Ты должна мне помочь, — заявила девочка.

— Послушай, милая, — дрожащим голосом сказала Рэйчел, уперев руки в бедра, — на этом игры закончились. Я не знаю, в чем твоя проблема, но собираюсь вызвать полицию. И я не шучу.

Девочка переместила острие ножа к собственному горлу.

— Нет, ты не станешь вызывать полицию, — сказала она.

— Напрасно надеешься. Уходи из моего дома.

— Не заставляй меня это делать, — сказала девочка и провела острием ножа по коже своей шеи.

— Что ты…

— Ты хочешь, чтобы это полиция увидела?

— Послушай…

Неожиданно в глазах девочки появились слезы. Рэйчел молча смотрела, как она слегка приподняла руку, кончик ножа проткнул кожу, и темная капля крови потекла по ее шее. Рэйчел видела, что она не намерена останавливаться — еще немного, и она перережет себе горло.

— Пожалуйста, — сказала девочка, и ее голос прозвучал тихо и испуганно. — Помоги мне. Это не я делаю.

— Господи, — пробормотала Рэйчел, протягивая к ней руки. — Ладно, ты победила. Только не нужно… этого делать.

Девочка сделала шаг вперед, вышла на свет и на секунду показалась не такой безумной, словно нож попал к ней в руки случайно, мама не заметила, как это произошло, пока они вместе готовили, но теперь она положит его на место.

— Обещаешь?

— Да, — сказала Рэйчел. — Я обещаю.

Девочка медленно отвела нож в сторону и осторожно улыбнулась. У нее была милая улыбка, и Рэйчел позволила себе немного расслабиться. Ну не мог ребенок, сидящий у нее внутри, быть совсем плохим. Рэйчел очень на это надеялась.

— Ладно, — заговорила Рэйчел все тем же спокойным голосом. — Все хорошо. Почему бы тебе не назвать свое имя?

Лицо девочки изменилось.

— А зачем тебе его знать?

— Я же должна знать, как к тебе обращаться, милая? Меня зовут Рэйчел. Вот видишь? Ничего страшного.

Теперь девочка держала нож небрежно, словно забыла о нем.

— Меня зовут Мэдисон, — сказала она. — Обычно.

— Замечательно. — Рэйчел улыбнулась. — Красивое имя. Мэдисон и Рэйчел. Теперь мы друзья.

Несколько мгновений девочка молча смотрела на нее, потом заморгала.

— Я и так знаю, как тебя зовут, — заявила она.

Она снова улыбнулась, но что-то изменилось. Как если бы все в ней — одежда, тело, лицо — не имело значения. Только глаза говорили правду. Внутри у Рэйчел все сжалось. Она попыталась отвести взгляд, но не сумела.

— Время, — сказала девочка, оглядывая Рэйчел, — не бывает добрым. Ты была безупречна, ты так мне подходила. Я даже стала жертвой небольшого увлечения — ты можешь такое представить? Ну ладно. Это было тогда, а мы здесь и сейчас. Ты должна кое-что понять, мисс Рэйчел. Ты слишком старая, и мы не друзья, а даже если бы и были друзьями, это не помешало бы мне тебя порезать. Так что тебе лучше меня слушаться.

Рэйчел кивнула. Она не знала, что еще делать.

— Хорошо, — сказала девочка. — Сейчас мы с тобой позвоним. Тебе будет интересно. Ну, по меньшей мере познавательно.

Пальцы девочки крепче сжали рукоять ножа, Рэйчел отвлеклась и заметила, что другая рука девочки метнулась к ее голове только после того, как было уже слишком поздно.

— Превосходно, — весело сказала Мэдисон, глядя на Рэйчел, которая без сознания лежала у ее ног. — А теперь посмотрим, как великий и ужасный Тодд Крейн любит свою дочь.

Глава 33

Я уже бывал здесь прежде. Множество раз эта сцена прокручивалась в моем сознании, но никогда не оказывалась такой же яркой, как в реальности.

Я находился в Лос-Анджелесе, сидел в темноте в старом кресле, окутанный запахом мусора, оставшегося от других людей. Сидел и ждал двух мужчин, чьи личности мне удалось установить благодаря проделанной детективной работе. Никогда прежде мне не удавалось добиться такого успеха. Эти люди побывали в местах, куда им не следовало входить, они воровали и совершили по меньшей мере два изнасилования и убийства. Я считал, что быть человеком — значит прежде всего быть социальным животным, и если ты не понимаешь, что нельзя входить в места обитания других людей без разрешения, то, хотя ты и относишься к виду homo sapiens, тебя нельзя рассматривать как человеческое существо.

Я понимал, что совершаю такое же преступление, как они и как те люди, что убили моего отца много лет назад далеко отсюда. Мне не разрешали входить в этот дом. Но даже если бы у меня был ордер на обыск, мне не следовало здесь находиться. Я должен был оставаться дома с Эми, которая была на грани отчаяния и нуждалась в моем присутствии. Тем не менее я здесь. Я не могу помочь горю Эми или своему горю, я уже испробовал все способы. Поэтому я сижу в душном, полуразрушенном доме с заколоченными окнами. Так что же я здесь делаю? Жду ли момента, чтобы арестовать двух преступников, личность которых я смог установить, или двух неизвестных из далекого прошлого, чьи имена мне не дано узнать и которых я никогда не поймаю?

Я не думаю об этом. Я вообще ни о чем не думаю. Если я начну думать, то вспомню лицо медсестры дородового отделения, которая слишком долго смотрела на монитор УЗ И, а потом вызвала врача. И тогда я увижу свою жену, она медленно ходит по дому, тщетно дожидаясь ухода сидящего у нее внутри существа. Кульминация наступает, когда ветер швыряет мне в лицо мелкую пыль в конце пирса Санта-Моники за два дня до той ночи, словно Вселенная хочет добиться, чтобы я понял: мне никогда не забыть о том, что с нами произошло. Вышедшая наружу плоть, которую кремировали и развеяли по ветру, не была нашим сыном, он так и не выбрался во внешний мир. Он все еще блуждает по внутренним залам, влияя на мир своим скрытым присутствием в наших разумах. Те, кто делит свою жизнь с кем-то мертвым, знают, что нет ничего более оглушительного, чем все те слова, что не могут быть произнесены, или воспоминания о событиях, никогда не имевших места.

Отсеченному от других поколений в обоих направлениях, мне некуда идти. И я сижу здесь и жду. Кто-то должен за что-то ответить. Наконец я слышу, как дверь дома открывается. До меня доносятся громкие голоса и звук тяжелых шагов, и я чувствую, что вошло больше двух человек. Их голоса — резкие, грубые и чужие — полны такого же разочарования и яда, как и мой голос.

Не пройдет и нескольких минут, как я застрелю четырех человек.