Коллин Хувер - Безнадежность

— Постой!

Я замираю на месте. Сейчас он, без всяких сомнений, обращается ко мне.

Уж не знаю, что у меня там за бабочки в животе и что за простуда сотрясает мой организм  при звуках этого голоса. Я заторможено оборачиваюсь, внезапно ощущая, что нет во мне и капли той уверенности, которую, по идее, предполагает мой богатый опыт общения с парнями.

В одной руке он держит пакеты с покупками, а второй потирает загривок. Эх, сюда бы сейчас тот дождь, что лил во время ланча  — что угодно, лишь бы этот тип не стоял передо мной. Он останавливает на мне взгляд, и обнаруживается, что презрительное выражение исчезло с его лица, сменившись улыбкой, которая кажется мне слегка натянутой, учитывая всю неловкость ситуации. Теперь, взглянув на него поближе, я понимаю, что нет у меня никакой простуды.

Всё дело в нём.

И только в нём. В растрёпанных тёмных волосах, строгих голубых глазах, в этих ямочках, накачанных плечах, к которым мне так хочется прикоснуться.

Прикоснуться? Скай, ты чего? Держи себя в руках!

Это из-за него мои лёгкие отказываются работать, а сердце, наоборот, колотится как безумное. У меня такое чувство, что если бы он улыбнулся мне а-ля Грейсон, мои трусики оказались бы на земле с рекордной скоростью.

Когда мне наконец удаётся оторваться от созерцания его превосходных физических данных и вернуться к его глазам, он отпускает свою шею и перекладывает пакеты в левую руку.

— Я Холдер, — сообщает он, протягивая мне ладонь.

Бросив взгляд на его руку, я, так и не пожав её, делаю шаг назад. Я выбита из колеи и не готова ему поверить. Ишь, напустил на себя невинный вид, знакомится как ни в чём не бывало. А ведь может быть, если бы он не пронзил меня взглядом в магазине, я бы не стала настолько восприимчивой к его физическому совершенству.

— Чего тебе? — Я старательно изображаю подозрительность, лишь бы скрыть трепет.

Снова появляются ямочки, на сей раз вместе с торопливым смешком. Он встряхивает головой и отводит взгляд.

— Хм-м, — тянет он, и эта нервная запинка совсем не вяжется с его уверенной маской. Он окидывает взглядом парковку, словно ищет возможность сбежать, и вздыхает, прежде чем опять встретиться со мной взглядом. Он что, решил окончательно низвергнуть меня в ад этой своей непоследовательностью? Сначала демонстрирует отвращение к моей персоне, потом мчится за мной следом. Я неплохо разбираюсь в людях, но если бы мне пришлось сделать какие-то выводы о Холдере, основываясь на двух последних минутах, проведённых нами наедине, я бы решила, что у него раздвоение личности. Его внезапные переходы от беспечности к напрягу ужасно нервируют.

— Наверное, банально, — наконец решается он, — но твоё лицо мне кажется знакомым. Не возражаешь, если я спрошу, как тебя зовут?

Действительно, банальнее некуда — типичная фразочка из арсенала съёма. Меня охватывает разочарование — он из тех парней. Ну, вы понимаете. Тех невероятно ослепительных парней, которые могут заполучить любую, в любое время и в любом месте, и сами это знают. Из тех парней, которым достаточно сверкнуть улыбкой или ямочкой, спросить у девушки её имя, и она уже растекается тёплой лужицей у их ног. Тех парней, что по субботам развлекаются, влезая в спальни через окна.

Я страшно разочарована. Закатываю глаза и, вытянув назад руку, берусь за ручку.

— У меня есть парень, — вру я, быстренько поворачиваюсь, открываю дверцу и сажусь в машину.

Потянув дверцу на себя, я чувствую, как что-то мешает ей закрыться. Поднимаю глаза — Холдер схватил дверцу сверху и тянет её на себя. В глазах его такое отчаяние, что по моим рукам пробегает холодок.

Холодок?! Ну это уже вообще никуда!

— Твоё имя. Это всё что мне нужно.

Я раздумываю, не объяснить ли, что моё имя никак не поможет разведать обо мне побольше. Более чем вероятно, я единственный семнадцатилетний человек в Америке, не присутствующий в интернете. Судорожно держась за ручку, я выстреливаю в своего преследователя предупреждающим взглядом.

— Не возражаешь?  резко спрашиваю я, указывая глазами на его ладонь, мешающую мне закрыть дверцу. Мой взгляд скользит вниз и останавливается на татуировке: маленькие буквы, тянущиеся поперёк его  предплечья.

Безнадежно

Ничего не могу с собой поделать — разражаюсь внутренним смехом. Всё-таки карма определённо вознамерилась мне сегодня отомстить. В кои-то веки встретила парня, которого сочла привлекательным, а он — недоучка, бросивший школу, и на руке его написано: безнадежно.

Вот теперь я от смеха перехожу к раздражению. Снова тяну на себя дверцу, но он не сдаётся.

— Твоё имя. Пожалуйста.

Отчаянное выражение глаз, которым сопровождается «пожалуйста», внезапно поднимает во мне волну сочувствия, и это уже не лезет ни в какие ворота.

— Скай, — бросаю я, неожиданно для себя сострадая боли, прячущейся в глубине этих голубых глаз. Лёгкость, с которой я пала перед одним-единственным взглядом, разочаровывает меня саму. Я оставляю дверцу в покое и завожу машину.

— Скай, — повторяет он, на секунду задумывается и отрицательно качает головой, словно я дала неправильный ответ. — Ты уверена?

Чего-чего? Он принимает меня за Шейну/Шейлу и полагает, что я не знаю собственного имени? Я закатываю глаза, приподнимаюсь на сиденье, достаю из кармана удостоверение личности и выставляю его перед лицом Холдера.

— Кому как не мне знать собственное имя.

Я уже собираюсь убрать удостоверение, но мой непредсказуемый собеседник отпускает дверцу и, выхватив карточку из моей руки, подносит поближе к глазам. Несколько секунд осматривает, щёлкает по удостоверению пальцем и возвращает мне.

— Извини, — говорит он, отступая от машины. — Ошибся.

Теперь он с непроницаемым выражением лица наблюдает, как я засовываю удостоверение обратно в карман. Я глазею на него в ожидании продолжения, но он молчит, лишь желваки играют на скулах.

Он так легко сдастся? Правда что ли? Я кладу пальцы на ручку двери, ожидая, что он снова не даст её закрыть и продолжит кадрёж.  Но этого не происходит, Холдер отступает ещё дальше, и я захлопываю дверь, охваченная страхом. Если он и правда пошёл за мной не для того чтобы снять, тогда что, чёрт возьми, тут произошло на самом деле?

Он пробегает рукой по волосам и что-то бормочет себе под нос, но из-за закрытой двери я не слышу, что именно. Разворачиваю машину и, не отрывая глаз от Холдера, качу по парковке. Он остаётся неподвижным и смотрит на меня всё время, пока я маневрирую. Оставив его за спиной, я поправляю зеркало заднего вида, чтобы взглянуть на него в последний раз перед отбытием. И вижу, как он, разворачиваясь, чтобы уйти, впечатывает кулак в капот ближайшей машины.

Круто, Скай! Вот же бешеный.

Понедельник, 27 августа, 2012

16:47

Разложив покупки, я достаю из своей заначки горсть шоколадок, рассовываю их по карманам и вылезаю в окно. Поднимаю окно Шесть и проникаю в её комнату. Четыре часа вечера, а она дрыхнет. На цыпочках подхожу к кровати, опускаюсь на колени. На глазах у неё маска от света, и к слюнке, бегущей из её рта, прилипла прядь золотистых волос. Я склоняюсь над ней как можно ниже и выкрикиваю её имя.

— ШЕСТЬ! ПРОСЫПАЙСЯ!

Она подскакивает с такой скоростью, что я не успеваю отпрянуть. Её локоть на развороте врезается мне прямо в глаз, и я падаю на спину. Прикрываю пульсирующий глаз ладонью и простираюсь на полу. Незадетым глазом смотрю на подругу: та сидит на кровати, держится за голову и хмурит брови.

— Какая же ты стерва! —  стонет она, отбрасывает одеяло, встаёт и устремляется в ванную.

— Ты наверняка посадила мне синяк, — хнычу я.

Не закрывая дверь ванной, она усаживается на унитаз.

— Отлично, ты это заслужила. — Отрывает кусок туалетной бумаги и пинком закрывает дверь. — И лучше расскажи мне что-нибудь такое, ради чего стоило меня будить. Я всю ночь  паковала шмотки!

Шесть никогда не была ранней утренней пташкой, а если вдуматься, она и не полуденная пташка. И, честно говоря, не вечерняя. Если бы меня спросили, какое время суток устраивает её больше всего, я бы предположила, что то, когда она спит. Наверное, поэтому она так ненавидит просыпаться.

Чувство юмора и прямолинейность Шесть — главные причины, почему мы до сих пор не разбежались. Фальшивые бойкие девицы бесят меня до невозможности. А в словаре Шесть, пожалуй, даже нет такого слова — «бойкость». Да любой, самый депрессивный подросток-эмо даст ей фору по части  живости.  А фальшь? Она выпаливает первое, что приходит ей в голову, хотите вы того или нет. В Шесть нет ни единой фальшивой ноты, если не считать её имени.

Когда ей было четырнадцать, родители сообщили, что семья переезжает из Мэна в Техас, и Шесть взбунтовалась, отказалась откликаться на своё имя. Вообще-то её зовут Семь[3] Мари, но она стала отзываться на Шесть, только чтобы насолить родителям за переезд. Они по-прежнему зовут её Семь, а все остальные — Шесть. И это доказывает, что она такая же упёртая, как я — ещё одна причина, по которой мы остаёмся закадычными подругами.